Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

один из наших поэтов. Сухая и строгая мораль не по вкусу питомцам муз. Пожалуй, человеческому разуму трудно продвинуться дальше, чем это сделал Эпиктет в этом небольшом труде, в вопросах отрешенности, умеренности, душевного равновесия; но столь прекрасное здание не имеет ни прочного основания, ни твёрдого завершения. Язычники никогда не знали ни связи морали с познанием Бога, которое должно служить её основой, ни истинного блаженства, которое должно быть её целью. Эпиктет удалился в Никополь в Эпире и вернулся в Рим после смерти Домициана.

Он дожил до времён Адриана, который ценил и любил его, и оставил по себе великое имя; ни один философ со времён основателей школ не удостаивался столь глубокого почитания. У некоторых оно доходило до суеверия; и Лукиан справедливо высмеивает глупца, купившего за три тысячи драхм (полторы тысячи франков) лампу Эпиктета. Лампа была глиняной, но покупатель воображал, что, работая ночью при свете лампы Эпиктета, он впитает мудрость того, кому она принадлежала.

Артемидор, зять Музония Руфа, не раз упоминавшегося в этом повествовании, также был в числе тех, кого ненависть Домициана к философам удалила из Рима. Плиний [14] изображает Артемидора как истинного философа, чья мораль не ограничивалась пустыми умствованиями, но влияла на его поступки. Он ценил его настолько, что, узнав о его пребывании в предместье, готового к отъезду, но задержанного необходимостью уплатить долги, взятые по самым похвальным и благородным причинам, занял нужную сумму и подарил её ему. Знатные и богатые друзья Артемидора делали вид, что не слышат его просьб о помощи. Плиний воспользовался случаем оказать благодеяние, причём в обстоятельствах, когда он сильно рисковал. В то время он был претором, и это достоинство привлекало к нему внимание; кроме того, гроза уже разразилась вокруг него, унеся нескольких его друзей смертью или изгнанием. Ему самому угрожала опасность, проживи Домициан дольше; ибо после смерти этого императора среди его бумаг нашли донос, который Меций Кар дал на Плиния [15].

Вместе с философией Домициан изгнал и изящные искусства. Все, что блистало, бросало на него тень, и даже красноречие не осмеливалось проявляться. Отсюда последовало некое оцепенение умов, которое держало таланты в бездействии и почти подавляло их рост [16]. Сульпиция, римская матрона, сочинившая сатиру на эту тему, вопрошает свою музу: неужели Юпитер желает отнять у римлян искусства, которые даровал им; неужели он хочет, чтобы они, ввергнутые в молчание и лишенные всякой культуры, вернулись к грубости первобытных времен и младенчеству человеческого рода, когда люди умели лишь питаться желудями и утолять жажду чистой водой.

Тацит, писавший при Траяне, жалуется, что свобода, вновь обретенная при этом добром принце и его предшественнике Нерве, с трудом возрождала тот прекрасный огонь, который был потушен насилием. «Слабость человеческой природы такова, – говорит он, – что исцеление происходит гораздо медленнее, чем нанесение ран. И подобно тому, как телам требуется долгое время для роста, тогда как разрушить их можно в мгновение ока, так же легче подавить активность умов и изящные искусства, зависящие от нее, чем возродить их. Даже сладость бездействия незаметно проникает в душу, и лень, которую сначала ненавидели, со временем, благодаря привычке, становится любимой». Более того, добавляет он, за пятнадцать лет – а это немалая часть человеческой жизни – многие заплатили дань природе, и самые выдающиеся умы погибли от жестокости принцепса. «Нас осталось мало, и мы пережили не только других, но в некотором смысле самих себя, ведь из середины нашей жизни были вырваны столько лет, в течение которых, осужденные на молчание, мы достигли одни – старости, другие – последнего предела возраста».

Доносчики были орудиями, которыми Домициан держал весь Рим в страхе и угнетении. Я уже назвал некоторых из них – Бебия, Массу, Метия Кара. Плиний и Ювенал [17] упоминают других: Веиенто, Катулла Мессалина – чудовище жестокости, слепого и, в силу самой потери зрения, лишенного всякого чувства уважения, жалости и стыда. Но самым известным в «Письмах» Плиния является Регул, чья чернота, уже доказанная величайшими злодеяниями, полностью раскрывается в следующем эпизоде.

Плиний [18] защищал в суде центумвиров дело, которое он взялся вести по просьбе Арулена Рустика, а Регул выступал против него. Касаясь одного из пунктов обвинения, Плиний ссылался на мнение Метия Модеста, человека безупречной честности, в то время находившегося в изгнании. Регул воспользовался этим и спросил: «Вы цитируете Модеста? А что вы думаете об этом человеке?» Плиний сразу распознал яд в этом коварном вопросе. Какой позор, если бы он ответил, что плохо думает о честном человеке! Какая опасность, если бы он выразил уважение к изгнаннику! Сам Плиний, рассказывая об этом, считает, что боги помогли ему. Он ответил: «Я обязан ответить на ваш вопрос, только если это относится к делу, которое предстоит решить центумвирам». Регул не отступил. «Я снова спрашиваю вас, – сказал он, – что вы думаете о Модесте». «Свидетелей допрашивают об обвиняемых, – парировал Плиний, – а не о тех, кто уже осужден». Регул настаивал в третий раз. «Я больше не спрашиваю вас, – заявил он, – что вы думаете о личности Модеста, но о его преданности принцепсу». Плиний выдержал и этот третий удар с той же осмотрительностью. «Я не считаю, – ответил он, – что вообще позволено допрашивать о тех, кто уже осужден». Здесь видна ужасная злоба Регула, который хотел заставить Плиния либо опозориться, либо погубить себя. Этот же человек, столь же трусливый, сколь и злобный, после смерти Домициана униженно извинялся перед Плинием и умолял его о примирении.

Ужас, который эти доносчики сеяли в Риме, парализовал все умы. «Воистину, – говорит Тацит, – мы явили великий пример рабского терпения, и если наши предки видели крайности свободы, то мы испытали крайности рабства. Инквизиция, царившая среди нас, лишила нас даже свободы частных бесед. Мы потеряли бы память вместе с голосом, если бы могли так же легко забывать, как молчать».

Домициан довершил свои злодеяния, начав гонения на Церковь Иисуса Христа. Я уже отмечал, что, вероятно, поводом для этих гонений стали розыски иудеев в связи с налогом, который они должны были платить в казну. Светоний говорит, что эти розыски распространились и на тех, кто, следуя принятому обязательству, жил по иудейским обычаям в городе – выражение, вполне естественно обозначающее христиан, которых в то время еще смешивали с иудеями.

Другой мотив – мнимые интересы государства – подстегнул жестокость Домициана. Потомки Давида внушали ему беспокойство. Он боялся, что оставшиеся из рода этого святого царя поднимут иудейскую партию, а идеи о Царстве Христовом, смешавшиеся в сознании принцепса, далекого от понимания этой тайны, усилили его тревогу и побудили возобновить указы, некогда изданные его отцом Веспасианом против потомков Давида. Те скрывались, чтобы избежать гонений. Однако двое были обнаружены и доставлены в Рим офицером: это были внуки апостола святого Иуды, родственники Иисуса Христа, происходившие, как и Он, из рода Давидова. Они предстали перед императором, и их допрос, записанный Гегесиппом [19], почти современником тех событий, заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь полностью.

Домициан спросил их, принадлежат ли они к роду Давида. Они признали это. Затем он расспросил их об их состоянии и имуществе, которым они владели. Они ответили, что у них обоих вместе есть имущество стоимостью в девять тысяч денариев [20], но не в деньгах, а в землях: тридцать девять акров, обрабатываемых их руками, давали им средства для уплаты податей и скромного пропитания. В подтверждение своих слов они показали свои руки, огрубевшие от труда и покрытые мозолями, как обычно бывает у тех, кто работает топором и ведет плуг. Домициан понял, что такие люди едва ли могут быть для него опасны. Однако он пожелал узнать что-нибудь о Царстве Христовом.

Они ответили ему, что это Царство – не земное и не временное, но небесное и духовное, и оно