Читать книгу - "Люди с чистой совестью - Пётр Петрович Вершигора"

class="p1">Седьмая рота у нас была притчей во языцех. Народ там собрался какой-то вялый, безинициативный, трусоватый. Командир ее, Цветков, по званию лейтенант, козырять умел лихо, с вывертом ладони, щелкал каблуком ловко, подстать любому гусару, а вот с народом сладить не мог. Что-то у него не получалось. Что ни бой — так седьмая рота или с обороны убежит, или в наступлении запутается, и к концу боя по своим сзади лупит. Может быть, потому, что и сам-то лейтенант Цветков хотя и окончил нормальную военную школу, но кроме строевой подготовки ничему больше там не научился.

— Ему бы в милицию, регулировщиком движения, на перекрестке палочкой махать. Одно загляденье было бы. А вот другого командира никак не подберем, говорил мне Базыма по секрету.

Карпенко настаивал, чтобы помощь оружием седьмой роте была проведена перед строем обеих рот. Командование согласилось.

Роты выстроились возле штаба. Вокруг собралось множество зевак, обступивших улицу тесной толпой. Карпенко кивнул на левый фланг, и оттуда, дотоле замаскированные, показались сани, запряженные парой хороших коней. Карпенко подозвал к себе командира седьмой роты Цветкова, политрука и парторга и, громко обращаясь к присутствующим, заявил:

— Седьмая наша рота, вояки храбрые, в жизни своей ни немецкого, ни мадьярского пулемета не видели. Да и то, как его увидишь, когда от него тикаешь без оглядки. На спине ведь глаз нет. Правда, Цветков?

— Ну, брось, Карпенко, — смущенно бормотал Цветков и тянул руку за пулеметом.

— Э, стой! Стойте, хлопцы! Вот, значит, как вы воевать не умеете, решили мы вам из своих трофеев уделить кое-что... Говори, сколько коммунистов у тебя? — обратился он к парторгу. — Одиннадцать? Получай одиннадцать пулеметов... Только имейте в виду: даю взаимообразно. После каждого боя по два пулемета назад отбирать буду. Понятно? А если, не дай бог, хоть один из них бросите, — всю роту разоружу и заставлю нам коров и свиней гонять. А мы за вас воевать будем. Получай пулемет.

Речь Карпенко заглушили одобрительные возгласы и смех толпы. Оглушительнее всех смеялись старики, стоявшие сзади строя седьмой роты. Бойцы седьмой роты стояли хмурые, опустив головы. Цветков красный, как вареный рак, торопился принять «подарок», но Карпенко нарочно затягивал церемонию. То он требовал, чтобы проверяли по списку номера оружия, то, чтобы каждый пулемет получал обязательно партизан, который на нем будет работать. Пулеметчики третьей роты, подхватив насмешливый тон командира, объясняли, как надо обращаться с пулеметом в бою и особо подчеркивали, что главное, чего не любит пулемет всех систем, — так это труса-пулеметчика.

В результате такой «помощи» рота Цветкова долгое время была посмешищем всего отряда, пока боевыми делами не смыла с себя позор.

X

Много ночей прошло в ожидании самолетов. Много было и ругани по радио. Волнение наше усугублялось еще тем, что мы решили принимать самолеты на лед. Таким образом риск за исход посадки мы целиком брали на себя. Наконец кончились наши мытарства. Летчики... Надо, чтобы знали они, что значит ожидание самолета в тылу у врага. И когда первая дюралюминиевая птица стукнулась об лед и гулом к берегам отдался этот толчок, сотни сердец, жестких солдатских сердец, замерли... Выдержит или не выдержит? От того, сядет ли этот первый самолет благополучно, зависела судьба партизанского аэродрома и судьба наших раненых, боеприпасы... судьба дальнейшего нашего рейда.

Самолет бежал все медленнее, лед затихал, перестал гудеть, и машина на секунду остановилась, а затем, повинуясь моему зеленому фонарику, стала выруливать на старт. На берегу озера кричали «ура», и в морозное небо летели партизанские шапки.

А под звездами уже гудела вторая машина.

Слава вам, товарищи летчики! Сколько мы ругали вас последние дни, и сколько людей с благодарностью сейчас думали о вас!

— Привет вам, посланцы Родины!

— Привет! — сказал человек в комбинезоне, вылезая из машины.

— Здорово! — и к его протянутой руке потянулись десятки рук. Пришлось взять летчика под защиту. Народ наш недовольно отпустил долгожданного гостя.

— Командир корабля Лунц, — отрекомендовался летчик.

К нему подошли Руднев и Ковпак, а я побежал принимать вторую машину.

В первую ночь мы приняли три самолета. Только когда машины уже разгрузились и приняли заботливо укутанных раненых, Ковпак подозвал Лунца к себе и, показывая вокруг на безбрежную равнину озера, спросил:

— Ну, як, хлопче, хорошу площадку подгутовалы?

— Аэродром идеальный, — не подозревая никакой каверзы, отвечал тот.

— А подходы? — спрашивал Ковпак.

— Очень хороши.

— А развороты?

— Тоже хороши.

— А подъем? — ехидно щурился дед.

— Замечательный.

— А грунт?

— Грунт твердый. Садился, как на бетонированную площадку.

Старик торжествовал.

— Ну, то-то. Теперь ходи сюда, — и он отвел Лунца в сторону, вывел на чистый, неутоптанный пушистый снег и валенком разгреб площадку с квадратный метр. Затем снял шапку и чисто подмел ею лед. Лед был гладкий, как отполированное зеркало. Лунц смотрел весело на лысину Ковпака, блестевшую при лунном свете, и улыбался.

— Це що такое? — грозно спросил старик.

— Лед, товарищ командир отряда, — бойко отвечал Лунц.

— Значит, можно на лед самолет посадить?

— Можно, товарищ командир.

— Так и генералам передай.

— Будет передано, товарищ командир отряда. А вы, товарищ командир, шапку-то все-таки наденьте. Тридцать два градуса мороза сегодня.

Ковпак лихо, набекрень, надел шапку и, хитро улыбаясь, сказал:

— Ты мне зубы не заговаривай. Ты мне от що скажи: а сам еще раз к нам прилетишь? Машину завтра посадишь?

— Прилечу и машину посажу, товарищ Ковпак!

— Ну, добре. Ище передай, что летчикив напрасно мы обкладывали всякими словами. Цыми словами надо ваших генералив... А краще не передавай. До начальства далеко, а мы пишлы в сторожку. Самогоном угощу, и гайда в далеку дорогу.

— Спасибо, товарищ Ковпак.

Так началась дружба наших партизан с молодым еще тогда летчиком Лунцем. На прощанье, немного разгоряченные встречей и выданным, на радостях, перваком Павловского, мы снова подошли к машине. Ковпак крепко пожимал руку Лунца и говорил:

— Так и запамятай. Раз я радирую — можно машину сажать, ты смилыво сидай. Як у себя дома. Поняв? Я не пидведу. У мене, о, помощник мий Вершигора, по аэродромам курсы пройшов. Раз мы радируем — сидать можно, — так ты и сидай смило. Поняв?

Не знаю, убедил ли Ковпак Лунца моими познаниями аэродромного дела, — думаю, вряд ли, — или летчику понравился первак Павловского, но еще много наспех построенных площадок, на песке,