Читать книгу - "Царь. Книга 3 - Никита Хорошев"

шёлковых подушек, сидел правитель Казанского юрта, законный потомок Чингисхана, внук великого Менгли-Гирея — Сафа-Гирей.

В свои двадцать восемь лет хан выглядел человеком, чью душу до самого дна выжгли гордыня, власть и жажда крови. Тёмные, глубоко посаженные глаза под вразлёт изогнутыми бровями смотрели на мир с тем суровым, недоверчивым прищуром, какой бывает у степного волка, единожды уже угодившего в капкан и отгрызшего себе лапу ради свободы. Его точёное, смуглое лицо обрамляла густая, ухоженная чёрная борода, а на голове возвышалась белоснежная чалма, перехваченная нитью крупного жемчуга.

Сафа-Гирей медленно перебирал пальцами гладкие зёрна янтарных чёток. Каждый щелчок бусины отдавался в тишине покоев сухим стуком, словно отсчитывая вехи его неспокойной, пропитанной предательством и яростью жизни.

Память хана редко дремала. Она вновь и вновь возвращала его в далёкий тысяча пятьсот двадцать четвёртый год от рождества Исы, когда он, четырнадцатилетний юнец, впервые въехал в ворота этого древнего града. Тогда его могущественный дядя, Сахиб-Гирей, поспешно отбывая в Крым за ханским венцом, оставил племянника на раскалённом казанском престоле. Юному Сафе досталось тяжёлое наследие: город, зажатый меж двух огней, раздираемый надвое — мощью наступающих московских ратей великого князя Василия и внутренними распрями казанской знати.

Он помнил свои первые годы у власти. Кровь Гиреев кипела в его жилах, требуя безраздельного повиновения, но местные карачи-беки — надменные владыки из родов Аргын, Кипчак, Ширин и Барын — смотрели на него лишь как на удобную ширму. Они полагали, что крымский мальчишка станет покорно плясать под их дудку, дозволяя им самим вершить суд и делить казну. В ответ Сафа-Гирей начал окружать себя верными людьми — крымскими нукерами и ногайскими наёмниками, отдавая им лучшие земли и доходные должности. Он жаждал править сам. Он водил полки на Русь, огнём и мечом доказывая своё право носить ханский венец, отвечая набегом на набег.

Но местная знать умела таить злобу. Летом тысяча пятьсот тридцать первого года их предательство ударило в спину отравленным кинжалом. Казанские мурзы, страшась новой большой войны с Москвой и недовольные засильем крымцев, вступили в тайный сговор с Василием Ивановичем. Заговорщики во главе с ханбике Гаухаршад и беком Булатом Ширином подняли мятеж.

Тогда Сафа-Гирею пришлось бежать. Эта рана всё ещё кровоточила в его гордом сердце. Под покровом ночи, бросив казну и жён, с горсткой преданных нукеров он уходил тайными тропами на юг, спасая свою жизнь. За его спиной в Казань въезжал московский ставленник — касимовский царевич Джан-Али, которого местная знать и русские летописи насмешливо перекрестили в Яналея, подчёркивая его подчинённость. Безвольный, тучный, угодливый раб московского князя сел на трон Гиреев.

Четыре долгих года изгнания, незаживающей раной отпечатались в сердце бывшего правителя. Сафа-Гирей скитался по пыльным ногайским степям, пил горький кумыс чуждого гостеприимства в улусах Мамай бия. Он спал на голой земле, кутаясь в войлочный плащ, и каждую ночь смотрел на холодные звёзды, принося клятвы мести. Он не просил милостыни — он плёл сеть. Он убеждал ногайских беков, сулил им золото Москвы и рабов, разжигал их алчность. Он сблизился с могущественным ногайским бием Юсуфом, дочь которого Сую выдали за Джан-Али, но у молодожёнов, что-то не срослось. При этом, выдавать дочь обратно к отцу, в Казани, отказались, чем нанесли ему смертельную обиду.

И тут его час настал. В тысяча пятьсот тридцать пятом году, когда великого князя Василия уже не было в живых, а в Москве правила молодая вдова Елена, Казань устала от безвольного Яналея. Город, чья казна пустела без доходов от грабежей, вновь позвал своего истинного повелителя. Сафа-Гирей вернулся не просителем. Он вернулся во главе закованной в железо ногайской и крымской конницы. Яналей был изрублен заговорщиками, спонсированными Юсуфом, а Сафа-Гирей, въехав на коне в залитый кровью дворцовый двор, сполна напоил свой клинок кровью тех, кто некогда его предал.

С тех пор прошло три года. Три года он железной дланью выкорчевывал промосковскую крамолу, выжигал целые роды, казнил послов и бросал вызов Москве. И Елена Глинская, эта литовская волчица, пыталась усмирить его. Она собирала полки, строила крепости, готовила большой поход, дабы навсегда стереть непокорную Казань в порошок. В нынешнем, тысяча пятьсот тридцать восьмом году, огромная судовая рать русов должна была спуститься по Волге, неся смерть его юрту.

Но Аллах Милосердный рассудил иначе.

Сафа-Гирей опустил чётки на шёлковый ковёр и взял в руки лежащие перед ним на низком столике свитки. Пергаменты, испещрённые славянской вязью, и грамоты на чагатайском языке, доставленные его верными соглядатаями из самой Москвы.

Литовская волчица издохла.

Свершилось то, о чём он молил Всевышнего: яд пресёк жизнь регентши. Когда первые вести достигли Казани месяц назад, хан велел резать баранов и устроил великий той для своих мурз. Он знал: смерть правителя в Москве, как и в любой другой стране, всегда означает одно — смуту. Бояре, эти алчные бородатые псы, вцепятся друг другу в глотки, деля казну и власть подле трона малолетнего щенка. А значит, великий поход на Казань отменяется. И впрямь, тайные лазутчики доносили, что русские полки, уже стянутые к Коломне, Нижнему Новгороду и Мурому, встали. Воеводы медлили, не получая ясных приказов из взбудораженной столицы, а суда и вовсе отозвали, чтобы они не гнили понапрасну. Врата Руси стояли распахнутыми.

Но новые вести, доставленные загнанными гонцами на этой неделе, заставили хана нахмуриться.

Он развернул последний свиток, перечитывая донесение, от которого веяло безумием. Шпион клялся именем Пророка, что семилетний князь Иван не стал игрушкой в руках бояр. Что отрок, уединившись в храме, сотворил великие чудеса. Что он исцелил глухого брата единым прикосновением, что он проклял знатного мурзу так, что тот лишился дара речи. Что он заставил толпу ползать пред ним в пыли, а после, в мёртвом соборе, заговорил голосом своего предка из могилы, заставив гордых бояр целовать хладный камень и рыдать от ужаса.

Сафа-Гирей фыркнул, брезгливо отшвырнув пергамент.

Глупцы. Невежественные, погрязшие во тьме гяуры.

Будучи человеком образованным, выросшим под руководством образованных устазов, он был знаком с трудами арабских учёных и суфийских мудрецов. Так что, хан питал глубочайшее отвращение к подобным россказням. Его губы искривила презрительная усмешка.

— И творят они себе богов из людей смертных, — пронеслось в его мыслях. — Забыли они слова Писания.

Хан прикрыл глаза, и в его памяти ясным, непреложным светом всплыли суры Священного Корана.

«Поистине, Аллах не прощает, когда к Нему приобщают сотоварищей, но прощает все остальные грехи, кому пожелает. А кто приобщает к Аллаху сотоварищей, тот впал в глубокое заблуждение»*

(*Сура Ан-Ниса, 116).

Ширк. Величайший и самый мерзкий из грехов. То, что творили сейчас в Москве, было чистым, незамутнённым многобожием.