Читать книгу - "Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов"

бы отозвался. А если он думал, что это не я, а кто-то другой зовет его по имени? Значит, он прячется. Именно от своих друзей. Уж полицейский не стал бы звать его по имени. А если он от них прячется, то зачем мне тогда его предупреждать? Он, значит, и сам знает, что они его ищут. Надо утром все это объяснить доходчиво Хану».

Блимкнула эсэмэска, но я уже засыпал, не стал протягивать руку к телефону.

3

Утром было пасмурно, и весь город такой настоящий, некрасивый. Серые дома, сошедший местами снег и прошлогодний мусор. Ледяная корка хрустела под сапогами. Такие утра всегда выпадают на «ответственные» дни. Обязательно на такое утро у вас будет талон в поликлинику, и там очередь. И в суд с родителями мы ехали именно в такое утро, хотя и в другом городе. Там тоже люди по утрам угрюмые и сосредоточенные, как в больничной очереди. Я задумывался, отчего они такие, ведь им уже не надо ходить в школу, почему же они не ценят, не радуются. Вот я буду ценить, я не стану таким, как они. Но тут же вспоминал, что это часто говорят в кино подростки своим родителям: «Я не буду таким, как вы!» Значит, это тоже «типично». А раз они «типичны», значит, именно они и станут «такими». Поэтому я теперь перестал думать на эту тему. В ней какая-то ошибка.

И еще я понял, что ничего не буду говорить Хану. Не стану объяснять, что моя поездка бессмысленна. Да, она бессмысленна. Но теперь я просто должен найти Алмаса «без всякого смысла». Потому что иначе… Ну, в общем, не знаю, как объяснить. Иначе… моим приятелям будет «не за что меня уважать». Потому что уважать за одну правду никто не будет, тем более любить.

А что, разве мне так нужно их уважение? Я пытался призвать на помощь Шопенгауэра. «Мы любим уважение к себе не ради самого уважения, но ради тех преимуществ, которое оно нам дает». А какие тут вроде преимущества: корефанить с Жустиком, Баллоном? Смешно сказать!

Короче, Шопенгауэр не помог. «Доводы рассудка оказались бессильны».

Я просто взял у Хана белый пластиковый пакет, с которым он ждал меня во дворе. Там лежали шокер и фонарь.

– Он че, китайский, что ли, шокер? – сказал я, разглядывая иероглифы, ни одного слова ни по-русски, ни по-английски.

У родителей Хана ну все китайское, кроме машины.

– Не волнуйся, быка валит, – ответил Хан.

– А ты проверял? Ладно. Как он работает-то?..

– Вот тут вот кнопочка, – показал мне Хан.

Полвосьмого утра. В школу в этот день я не пошел, не до школы было.

Сел в автобус и поехал через мост на правый берег. Смотрел на людей. Едут все как приговоренные. Вот бы им сейчас предложили бульон с кубиком Maggi, как бы они все запрыгали, запели! – вспомнил я телевизионную рекламу. Увидел слабое отражение своей кривой улыбки в тонированном стекле и понял, что я уже взрослый. Уже такой, как все в этом автобусе.

Вышел на остановке. Пусто, и кругом ненужные предметы. Ненужный столб, обклеенный рваньем ненужных объявлений, ненужная урна под ненужным небом.

Тропинка, ведущая в обход кинотеатра неровно, желобом заледенелая. Квадратная «Родина», исчерченная граффити, высилась под хмурым небом. На фасаде, выложенная мозаикой, строгая, неулыбающаяся мать поднимала в серое небо младенца, раскинувшего ручонки. Позади них были угрюмые скалы, сбоку рваными лоскутами били какие-то лучи, видимо, солнце вставало. У художника было «свое виденье прекрасного». Чему радуется этот пацан, я понять не могу. Наверное, раньше, при коммунизме, это считалось красиво. Хотя он не очень-то и радуется. Скорее так, чтобы строгая мамка не наругала. В общем, картина – полный зашквар.

За косым забором, у бокового входа (наверное, из него раньше зрители выходили после сеанса, всегда такие бледные, как зомби), стояла группа рабочих, вроде дворников. Так мне сначала показалось, потому что один из них был в оранжевом жилете. Может быть, остальным не хватило жилетов? Потом этот один ушел. В центре стояла женщина в поношенной куртке с меховым воротником. Ветер шевелил мех. Она вертела головой, распоряжалась, и я увидел большую заколку с облезшей позолотой у нее в волосах на затылке. Рядом трое мужчин кто в чем, вполне бомжатского вида. Один из них, нагнувшись, копался в линялом брезентовом рюкзаке. Потом подошли еще двое: одного я не запомнил, а второй был с большой белой канистрой, в коротких штанах, голые щиколотки над огромными ботинками. Я понял, что женщина с лисьим воротником распоряжалась, кто, куда и зачем пойдет. Потом из двери выскочила другая тетка, худая, испитая, в одном платье, надетом криво, открылись костлявые ключицы. Она, стоя на одном месте и сжав кулаки, кричала: «Стасик! Стасик писос!»

Я направился к ним, поскальзываясь на обледенелых кочках. Только сейчас сообразил, как удачно, что все они вышли и мне не надо лезть внутрь с фонариком.

На меня никто не обращал внимания, пока я не подошел почти вплотную, и тогда они посмотрели все разом. Замолчали.

– Здравствуйте, – сказал я.

Губы у женщины с заколкой были накрашены фиолетовой помадой или просто такие по цвету. Криворотый верзила в коротких брюках и огромных ботинках без шнурков прекратил завинчивать крышку канистры. Другой, в военной куртке без погон, бритый наголо, поднял голову от своего рюкзака. Над ним стоял еще один, маленький скуластый старичок, похожий на мальчика.

– Здравствуйте, – ответила женщина. Она не просто это сказала, как обычно говорят незнакомые люди. Она это по-другому сказала. Сверху. Как бы снисходя.

– Мэндэ амар, – загадочно выразился скуластый старичок.

– Извините, но у меня к вам важное дело.

Они переглянулись.

– Кэриспондет, – сказал старичок-подросток.

– Какое? – спросила женщина. Голос у нее был низкий, но красивый.

– Я могу говорить откровенно?

После этого вопроса все замерли, как будто я спросил не по-русски.

– Не стесняйся, мы тут все свои, – улыбнулся особенно длинной улыбкой бритый «военный» без погон.

– Я ищу одного человека, позапрошлой ночью он здесь был, мне нужно сказать ему важную вещь. Его полиция ищет, мне надо ему передать кое-что.

Они покосились на мой белый пакет.

– Здесь до хрена кого было и прошлой, и позапрошлой.

– Ага, у нас тут бойко, – сказал криворотый.

– Его зовут Алмас, он такой… высокий, татарин, с усами или, может, без усов уже, молодой… Я бы заплатил.

Тут все оживились, но никто при этом не сделал ни одного движения.

– Ты ему кто? – спросила женщина.

– Его брат мой кореш, он сам