Читать книгу - "Литература как жизнь. Том I - Дмитрий Михайлович Урнов"

вдохновения. Но я стремился в конюшню, чтобы забыть о книгах. Мучали меня головные боли, а как в конюшню войдешь, так сразу в мозгах светлело: самолечение по рецепту графа Альфьери (которому в езде подражал Пушкин) и графа Орлова. Когда от государственных дел графа Алексея Григорьевича отставили и стала его угнетать ипохондрия, он вывел свою породу рысаков, а взявшись за вожжи ни о чем, кроме лошадей, думать не станешь: на вожжах кипят, подхватят, возьмут на унос и расшибут вдребезги.

Писать я попробовал благодаря настояниям Димки Жукова и по указанию охраны дочери Брежнева. Дмитрий Анатольевич Жуков, отец зампреда, писатель в основном исторический, мы с ним вместе принимали участие в заседаниях Общества Охраны памятников, когда же мы с ним отдыхали, он послушал мои устные лошадиные истории и говорит: «Хватит воздух колебать, пиши!». А Галина Леонидовна работала в Агентстве «Новости», у нас с ней были общие знакомые, они просили показать им лошадей. Поехали на конный завод, по дороге я рассказывал, что знал о лошадях, и в конце поездки охранники, сопровождавшие Первую дочь страны, велят: «Всё, о чем вы языком мололи, изложите в письменном виде».

Однако в лошадиную литературу не протиснешься, находится «на страшной высоте Парнаса» – измерение Пушкина. Уровень этого рода литературы, увенчанной именами Толстого и Свифта, мало того, недосягаемо высок, классики были убежденными конниками. Толстой не слезал с седла до самого бегства из дома, коня и вели за ним, когда он вернулся уже в гробу. Конь пережил хозяина, а как только пал, похоронили в том же Старом Заказе, писателя положили напротив оврага, а коня – в овраге. Свифт прекрасно держался в седле и ему предлагали поступить в кавалерию. Предложению он не последовал, но «Путешествия Гулливера» обдумывал, говорят, верхом.

Следом за великими идут большие таланты на небольшие дела: пишущие о лошадях знатоки, такие, как дочь лесничего Ольга Перовская и писатель Лев Брандт, он и жил на конзаводе, Еланском, ходил у конников под кличкой «Еланский немец». И конечно, писатель-ковбой Виль Джемс. Книгам этих литературно одаренных авторов конный профессионализм придает неповторимый аромат. Не имеющие сил очеловечить лошадей, на что способны лишь литературные гиганты, знатоки заразительно описывают им прекрасно известное – человеческое чувство лошади.

«Чубарый» Ольги Перовской, по-моему, лучшая лошадиная история советского времени. Мое мнение нынешние читатели, к сожалению, лишены возможности проверить: рассказ не переиздают[115]. Хорошая книжка «Декрет 2-й» Брандта испорчена переименованием в «Браслета» – дамская безделушка вместо приметы послереволюционных лет. О «Дымке» Виля Джемса мне на Интернете попался отзыв: «Лучше ничего не читал». Очевидное преувеличение, но книга редкостная. Автор, чех по происхождению, трансформировался в американского ковбоя и писал о лошадях так, что у Хемингуэя вызывал зависть.

Мне посчастливилось знать американского издателя, наследственного, его отец напечатал «Дымку», а Виль Джемс, создатель книги, он же иллюстратор, приходил к ним домой. «Каким он был»?» – я спросил. Ответ: «Простой ковбой, жевал табак, плевал прямо на пол». В «Дымке» все это есть – опоэтизировано, конечно, не плевки на пол, но пот ковбойского труда, жизнь заодно с животным, без всякой слюнтявой любви к лошади.

Жаль, у нас испортили обложкой последнее переиздание прекрасного перевода «Дымки», сделанного Гершензоном, творцом русского «Братца Кролика». В первом издании перевода 30-х годов сохранили авторские иллюстрации и обложку, а в условиях свободы иллюстратор, видно, хотел показать себя и нарисовал, пусть лихо, но вопреки духу повести озлобленную лошадиную морду: присоветский классицизм сменился постсоветским барокко. Типичная черта безыдейного времени – измышление вместо мысли. Виль Джемс, когда рисовал необъезженного дичка, и то не видел в нем злобы. Найти повествовательную лазейку помогли мне попреки конников. Мастера призовой езды полагали, что я не только лошадью управлять неспособен, но и подмести конюшню, как следует, не умею. «Ни рук, ни головы у тебя нет, только язык привешен», – говорили волшебники вожжей. Тут и открылся прием: устами профана.

Первые мои попытки в жанре иппическом показал я матери моего друга. Судья безжалостный на этот раз не смеялась, не разносила, пощадила одну-две фразы, от сих и до сих, не дальше абзаца, всё прочее – за борт. У читателей успех выпал на мою долю, когда в текст прокралась опечатка: вместо «поднимаю хлыст» напечатали «поднимаю хвост», а читатели подумали, что так и надо, что это из языка конников.

Преимущество оказалось источником неудобства: попал я в никуда, вне жанра. Конники говорили: «Как может писать о лошадях, кто ничего в лошадях не понимает?» А литераторы игнорировали: «Ну, раз про лошадей, это не литература». Меня бы сразу затоптали, если бы не редактор Миша Лаврик, благодаря которому увидели свет одна за другой две мои книжки «По словам лошади» и «Железный посыл». Миша обладал гипнотической способностью внушения, умел убедить в том, чего не было и быть не могло, он уверил издательское начальство, будто среди конников я считаюсь авторитетом литературным. Конное начальство мне действительно благоволило: хотя рук не имеется, зато язык привешен да ещё иностранный. «Лошадям переводите?» – обращались ко мне остроумные люди. Иностранный язык ипподрому стал нужен по мере развития зарубежных связей, иногда надобился и лошадям.

Привели американского рысака, директор ипподрома говорит: «Пойди скажи ему по-ихнему, а то наши с ним по-матушке, он и в толк не берет»[116]. Допустили меня к езде на призы, сажали на «безногих», у которых ноги есть, но резвости в ногах нет. С трибун кричали: «Хватит темнить!» Публика думала, будто я нарочно приезжаю последним, чтобы в один прекрасный день рвануть на удар. По конным заводам странствовал переводчиком, сопровождая иностранцев-конников. Как бы в награду за службу мне доверили сесть на козлы, и с ветврачем Шашириным Евгением Вячеславовичем мы зимой 1968–1969 гг. на грузовом океанском корабле доставили в США тройку, государственный подарок железнодорожному магнату Сайрусу Итону, который протянул нам руку и стал налаживать деловые отношения. Не стану отвлекаться к подробностям рейса, о том – книжка «Кони в океане» («Советская Россия», 1983), с которой связан, к сожалению, болезненный конфликт. На меня обиделась вдова доктора, моего друга и спутника. Описать его я, как мог, описал, но… не назвал по имени. Почему – не мог и не могу ответить сам себе: рука не поворачивалась. Сгладила столкновение Ада Перепелицкая – редактор. Выписала обиженной вдове гонорар за фотографии, сделанные доктором и вошедшие в книжку иллюстрациями.

«…Государь был в Роттердаме, где заметил он статую Эразма».

Из Пушкинской «Истории Петра».

Из Мурманска шли через Балтику, нас крепко качало, даже