Читать книгу - "Копия Веры - Катя Качур"

рад, что вы довольны исполнением, – так же безучастно ответил опер. – Больше мы ничем помочь вам не сможем. До свидания.

– Постойте! Как мне вас отблагодарить?

– Меня – никак. А художнику можно купить сто пачек ванильного зефира из «Магнита». И специи для кофе. «Порох» называются. Знаете, в модных кофейнях Москвы угощают.

В трубке раздались короткие гудки, и Павлик, вывернутый наизнанку, откинулся на спинку дивана. Он нашел копию Веры. Рецепт пороха московским кофейням, а точнее, одной из них, передала его мать, Вера Петровна Мустакас, после того, как много лет назад вернулась из Индии. Он знал адрес этого кафе – недалеко от Третьяковки, в одном из переулков. Он понял, что искать нужно именно там. Но кого? Школьника, ненавидящего контурные карты? Художника, рисующего по словам? Девушку? Молодого человека? Павлик не имел представления. Единственное, он знал точно, – копия пьет кофе с порохом и любит чертов зефир из «Магнита». Павлик вернулся к ноутбуку, отправил мамин портрет Вене Чумакову, Натусе и всем, кто был вовлечен в поиски, затем включил принтер и, пока не кончились чернила, печатал воистину фотографическое изображение Веры Петровны бесчисленное количество раз.

* * *

Архип торопился к Поле, но Москва встала в пробках. Он долго не мог свернуть с Измайловского шоссе на дублер, чтобы уйти во дворы и хоть где-то припарковать машину. После часовых мытарств Архип наконец оставил автомобиль на платной стоянке возле «Магнита», заскочил в магазин, чтобы купить внучке зефира, и отправился к метро. Внезапно начался дождь, откуда ни возьмись образовались лужи, и какой-то драндулет с блондинкой за рулем проехался по ним, окатив светлые брюки и куртку Мустакаса жирными брызгами. Архип матюгнулся, попытался оттереть серые капли влажной салфеткой, но только еще больше размазал пятно. Теперь на одежде остались грязные разводы. Он свернул во дворы, чтобы не позориться перед благочестивыми москвичами, и решил пройти до метро более длинным, но безлюдным путем. Дама преклонных лет с собачкой, мальчик со школьным портфелем и бомжиха, роющаяся в мусорных баках, – это все, кто мог остановить взгляд на его испачканных штанах. Мусорные баки источали жуткую вонь, будто бы кто сгрузил в них тонну протухшей рыбы. Архип подумал, до чего же нечувствительны бездомные, раз без всякой брезгливости роются в этом смраде. И отчего они выбирают эту жизнь, если социальная помощь в столице достигла такого высокого уровня. Он зачем-то пригляделся. Худая женщина, опрятно одетая, в дорогих кроссовках от Гуччи (да брось, Архип, это Китай!) перегнулась почти пополам и утопила руки, голову, грудь в недрах зловонного контейнера. После этого она выудила оттуда какой-то мешок и, развязав его, начала есть содержимое. Архипа чуть не вырвало. Но вместо того, чтобы отвернуться, он продолжал смотреть на нее как завороженный. Бомжиха перехватила взгляд, будто бы застеснялась, бросила «еду» обратно в бак, схватила два пакета «Пятерочки», набитых пустыми стаканчиками, и двинулась прямо на него. Архип захотел убежать, но ноги словно примагнитились к асфальту. С каждым ее шагом навстречу он четче и четче видел лицо. В какой-то момент оно показалось знакомым, он даже прошептал «Вера?», но тут же осек себя – человек не может так измениться. Женщина же подошла почти вплотную, улыбнулась (Архип сказал бы: оскалилась) и тихо произнесла:

– Деда, ну что ты не едешь, я тебя заждалась!

В эту секунду зазвонил телефон, высветилась Поленька, и, как только Архип приложил трубку к уху, внучка закричала:

– Деда, ну что ты не едешь, я тебя заждалась!

Архип, как лошадь, которой трензеля вонзились в уголки рта, подскочил и дал деру от бомжихи с пакетами. Он бежал по дворам, забыв об испачканной одежде, спотыкался о бордюры, разбрызгивал лужи и с ужасом думал о том, что теперь уже окончательно сошел с ума. К Поленьке приехал через полчаса запыхавшийся, перемазанный, с бешеным взглядом. Она стояла перед ним такая же – взъерошенная, с белыми от зефира губами и круглыми, как у совы, глазами.

– Что с тобой, деда?

– А с тобой что?

Но каждый решил не волновать другого подробностями своего безумия и ночных кошмаров. Они обнялись, умылись, дед переоделся в домашний халат, Поленька разогрела куриную лапшу, оба поели, говоря обо всем и ни о чем. Как же хорошо им было вместе, как спокойно, как все понятно и разложено по полочкам. Потом оба валялись на диване, прижавшись друг к другу, играли в дурацкие игры, в животных, в города, в «да и нет не говорите, черный-белый не берите, вы поедете на бал?». Смеялись, вспоминали, как Поленька коверкала слова, как обманывала всех с цветами светофора. Потом решили съесть по мороженому, дед пошел к холодильнику на кухню мимо Поленькиной комнаты. Зачем-то бросил взгляд на ее стол, увидел очередное черно-белое творение внучки и решил зайти полюбоваться. На столе «лежало» лицо бомжихи, которую он два часа назад видел у помойки. Во всех деталях, со всеми неровностями, родинками и морщинками. Подбородок женщина подпирала правой рукой. И, о боги, если лицо может исказиться до неузнаваемости, то рисунок вен и форму ногтей не изменит ни одно психическое расстройство. Это были до боли узнаваемые совочки для детской песочницы, которые когда-то, полвека назад, он впервые увидел, держал в своих ладонях, целовал… Это была его первая жена…

– Архип, ты не забыл меня, свою Веру? – спросил ровный голос за спиной.

Он обернулся и увидел Поленьку, как ни в чем не бывало жующую зефир. «Надо менять психиатра. Антон Андреевич уже не вывозит», – только успел подумать Мустакас, теряя пол под ногами и падая в глубокий обморок…

Глава 30

Антон Андреевич

Антон Андреевич Барбакин не любил двух своих пациентов: шизофреника Ивана Пупкина, или кто там прятался за этим именем, и красивого, но скрученного, как кривое дерево, Павла Мустакаса. Оба таили для врача скрытую опасность. Пупкина с его классическими галлюцинациями нужно было давно определить в психушку, а после рассказов Мустакаса психушка плакала по самому Антону Андреевичу. У матери Павла, по идее, была обыкновенная деменция, но сын преподносил это как нечто сверхъестественное. Похоже, психическое расстройство Веры Петровны потянуло за собой и сдвиг сознания самого Павла. Возможно, он спроецировал свое детство и взросление на поведение матери и вложил в ее уста и в ее действия формирование собственной личности, которое по тем или иным причинам не смог осознать в моменте. К примеру, он плакал младенцем и требовал к себе внимания, но мать не подходила. Или имел способности к портретированию, а мать не могла этого оценить. И сейчас,