Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

до отбросов. Моя мать всегда поддавалась на это. Кроме того, она питала слабость к гомосексуалам и слишком доверяла жуликам из их числа. Позже Клифтон Уэбб назвал эту парочку «личными Розенкранцем и Гильденстерном Дитрих». Что он имел в виду, она в то время не поняла, просто подумала, что это его очередная острота.

В тот день, когда возбужденные «мальчики» впорхнули в дом, меня отправили плавать. Тридцать лет спустя мать рассказывала мне об этом так:

– Они явились к нам в пляжный дом и сказали: «Случилось страшное». Гарбо должна была ехать на север, куда – не знаю, и они ей купили всю теплую одежду, как она велела, в магазине армии и флота. Ты знаешь Гарбо, она никогда и на цент бы не раскошелилась. Упаковали все в машину, она стояла перед домом Мерседес де Акосты, и они очень долго ждали. Наконец де Акоста отправилась домой к Гарбо и узнала, что та уехала не с ней, а с Мамуляном. Де Акоста плакала, так что конечно же я ее взяла к себе и накормила. В те дни между штатами были границы (здесь я не стала возражать, так как не хотела прерывать рассказ), и когда пограничники остановили машину для досмотра, они конечно же узнали Гарбо, так что ей, естественно, пришлось вернуться в Голливуд!

– А де Акоста так все и плакала? – спросила я.

– О, она всегда все драматизировала – настоящая ис-пан-ка! Потом, когда у меня была стрептококковая ангина и доктор сказал, что ты можешь заразиться, я легла в больницу – в какую-то местную больничку неподалеку от Санта-Моники. Там у меня была медсестра, которая мне сказала: «Отгадайте, кто лежит в нашей больнице! Грета Гарбо! У нее гонорея!» – Мать выдержала эффектную паузу. – Заразилась от Мамуляна.

– От Мамуляна? Неужели? – изумилась я.

– Где же еще она могла ее подцепить?

Настал день, когда моей матери пришлось смириться с тем, что теперь называлось «дезертирством Джо». Возможность исков со стороны Paramount, а также очередного отстранения от работы и, хуже того, коварный слух о том, что «Дитрих кончилась» и не удержится в звездах без своего творца, возымели на нее необходимое действие. Впервые со времен «Голубого ангела» она осталась без личного защитника. Она позвонила отцу в его парижскую квартиру, передала всю сцену предательства Джо, подбавив от себя то тут, то там несколько реплик, чтобы оттенить драматизм ситуации. Он молча выслушал, дал ей доиграть сцену вплоть до развязки, согласился, что с ней поступили несправедливо, затем спокойно наставил ее на путь, по которому ей следовало идти. Он знал, что этой немке нравится получать приказы, но и приказывать ей – дело тонкое. Вышло что-то в этом роде:

– Мутти, ты столько перенесла – сначала с Ребенком, потом со сложным фильмом, а теперь это! Я не могу сейчас простить Джо его безрассудство! Оставить тебя! Поступок жестокого и эгоистичного человека!

– Нет, Папи. Я думаю, что он действительно делает это ради моего же блага.

По последней реплике я поняла, что отец на правильном пути – он сделал так, что она начала защищать фон Штернберга.

– Но ты прав! Я должна заставить себя встретиться с этим Мамуляном. Говорят, он приятель Гарбо, ты знал? Мило! Мне только этого не хватало! То де Акоста, а теперь он – я окружена любовниками Гарбо! Да, я ему позвоню.

Мне дали трубку – попрощаться с отцом, и я воспользовалась этим, чтобы послать поцелуй Тами.

Моя мать не стала сама звонить Мамуляну, Дитрих никогда не делала первый шаг в делах – только в любви. Она считала, что леди не подобает вступать в торги. Она призвала агента. Раньше она никогда не устанавливала таких профессиональных отношений, потому что все и так было в волевых руках фон Штернберга. Но теперь ей нужен был новый буфер, посредник, верный адъютант.

Гарри Эдингтон прибыл в наш греческий храм – невзрачный субъект в обязательном кашемировом пальто с хлястиком. Он был проницателен, сообразителен, наделен чувством юмора и нью-йоркским здравым смыслом. Мать с многозначительным видом протянула ему сценарий «Песни песней»:

– Вы читали эту вещь?

Эдингтон не только читал сценарий, но однажды посоветовал и моей матери сделать то же самое. Однако он был достаточно хитер, чтобы не напоминать ей об этом. Устроившись в серебристо-черном кресле ар-деко, таком гигантском, что его ноги еле доставали до пола, он под пристальным взглядом матери начал перечитывать то, что еще и во второй раз требовало концентрации усилий. Лицо его оставалось непроницаемым. Ни единого чувства, ни одобрения, ни отрицания – не за что зацепиться, никакого предлога для схватки. Я сидела на своем обычном наблюдательном посту – в углу невероятно длинной, тоже серебристо-черной кушетки. Мать курила. Прошло много времени, Эдингтон вздохнул, положил толстый сценарий на столик из стекла и хрома и посмотрел ей прямо в глаза.

– Да, это худший сценарий из всех, какие я когда-либо читал. Вы правы. Нам придется что-то предпринять. А пока засуньте его куда-нибудь – чтобы дом не провонял!

Моей матери это понравилось! Перед ней был профессионал, вкусы которого совпадали с ее вкусами, и к тому же готовый за нее сражаться. Он тут же уехал, сказав ей: «Положитесь на меня».

То, с чем он столкнулся на Paramount, потрясло даже его. Дитрих должна была приступить к работе над «Песнью песней» по первому же приказу, независимо от того, что она думала о сценарии. Если она отказывалась, ее отстраняли от работы, лишали зарплаты в 300 тысяч и подавали иск на 185 тысяч долларов – затраты студии на предварительную подготовку к съемкам. Парамаунтское начальство решило взять Дитрих, лишенную прикрытия фон Штернберга, в ежовые рукавицы. Эдингтон был слишком хорошим агентом, чтобы оставить клиента лицом к лицу с этим приговором. Он знал, что ему предстоит совершить почти невозможное: сделать, чтобы Дитрих подчинилась, согласилась сниматься – и сгладить антагонизм в дальнейшем. Втайне он был поражен столь жестким отношением студии к Дитрих и понимал, что, если бы ему разрешили действовать в качестве ее агента раньше, такая ситуация никогда бы не возникла.

Я всегда восхищалась тем, как он обращался с моей матерью. Он плохо ее знал, но инстинктивно всегда находил правильный подход. Он вступал в нашу гостиную как генерал, заботящийся о жизни своих солдат. Он докладывал ей о силе врага. Мне, как всегда сидевшей в углу своей кушетки, было очевидно, что он добывал дополнительную информацию о моей матери: например, он явно знал, что Дитрих