Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

Во время этого похода он отправил свой флот обогнуть остров с севера. Впервые римский флот предпринял это плавание, которое, увенчавшись успехом, не оставило сомнений, что Британия – остров. Так выражается Тацит [22], подтверждая, что до тех пор, как я отмечал в другом месте, у римян не было полной уверенности в этом. Флот Агриколы открыл Оркнейские острова и даже достиг Туле, который, по словам Тацита, до того был «скрыт во льдах и туманах». Этот Туле никак не может быть Исландией, слишком удалённой от тех мест, и, видимо, следует понимать Шетландские острова. Всё плавание прошло благополучно, и флот, покрытый славой, прибыл в порт Трутуле [23].

Мысль обогнуть Британию была внушена Агриколе памятным происшествием предыдущего года. Когорта, набранная в земле усипиев в Германии, была переброшена в Британию. Эти варвары, тосковавшие по родине и с трудом переносившие вынужденное изгнание, убили центуриона и старослужащих, данных им для обучения и наставления, захватили три корабля, погрузились на них и заставили кормчих остаться с ними. Один из этих кормчих всё же сумел бежать, двое других вызвали подозрение усипиев, которые их убили и оказались в незнакомом море на кораблях, которыми не умели управлять. Они решили плыть по ветру и двигались, не зная куда, вызывая крайнее изумление везде, где приставали; ибо нужда в провианте заставляла их часто высаживаться и вступать в схватки с разными племенами бриттов, не позволявшими грабить себя безнаказанно. В этих стычках усипии то побеждали, то отступали, пока не оказались в столь ужасной нужде, что стали поедать друг друга, сначала выбирая самых слабых, а затем решая жребием. Наконец, обогнув остров, они попали в Германское море, где были захвачены частью свевами, частью фризами. Некоторых из них продали господам, которые привезли в Италию, где их плавание принесло им большую известность. Это было тогда столь же удивительным чудом, как впоследствии стало путешествие в Ост-Индию, когда мыс Доброй Надежды впервые обогнул Васко да Гама.

Агрикола, отчитываясь перед Домицианом о своей победе над каледонцами и состоянии римских дел в Британии, ограничился простым изложением фактов, без всякой рисовки. Но скромность его донесений не смогла предотвратить зависть, которую внушил подозрительному принцу сам масштаб подвигов. Домициан был встревожен и смущён в глубине души, хотя внешне выражал радость. Он не мог скрыть от себя, что его недавний триумф над германцами был жалкой комедией, вызвавшей лишь насмешки публики; тогда как здесь речь шла о подлинной и блистательной победе, заслужившей и привлёкшей уважение всех римлян. Быть затмённым частным лицом – для него это было верхом муки и, как он воображал, опасности. Он говорил себе, что напрасно заглушал голос красноречия и наложил молчание на все изящные искусства, если нашёлся человек, завладевший воинской славой; что другие достоинства ещё можно как-то терпеть, но воинская доблесть – исключительная прерогатива государя.

Эти размышления сильно его тревожили; и, что в характере, подобном его, было признаком недоброго умысла, он держал их при себе. Но его раскусили. Он же старался, насколько возможно, оставаться непостижимым: погрузился в мрачные думы и решил отложить свою ненависть, ожидая, пока блеск славы и любовь солдат не угаснут со временем. Он велел даровать Агриколе знаки триумфатора [24], честь статуи – всё, что при императорах давалось частным лицам вместо триумфа, на который они уже не могли претендовать. В то же время он отозвал его, не позволив завершить завоевание Британии. Но чтобы это отозвание не выглядело немилостью, каковой оно и было, он распустил слух, что предназначает Агриколе управление Сирией, одной из важнейших провинций империи, которая как раз освободилась. Говорили даже, что вольноотпущенник, обычно исполнявший у принца тайные поручения, был послан с назначением на этот пост и должен был вручить его Агриколе, если застанет его ещё в Британии; но встретив его в Ла-Манше, вернулся, даже не поговорив с ним. Тацит не подтверждает этот факт и полагает, что он мог быть выдуман, исходя из характера Домициана, но находит его правдоподобным.

Между тем Агрикола передал провинцию преемнику в безопасности и спокойствии. По прибытии в Рим он особенно старался, чтобы его въезд в город не привлёк внимания толпы, которая могла бы выйти ему навстречу; это побудило его обмануть усердие друзей, желавших встретить его за воротами. Он въехал в Рим ночью, явился ночью во дворец; и там, после холодного поцелуя, полученного от Домициана без единого доброго слова, затерялся в толпе придворных. Всё остальное его поведение было выдержано в том же духе. Он боялся, что блеск его воинской славы режет глаза праздным гражданам, и стремился затмить и подавить этот блеск простотой, к которой свёл свой образ жизни: скромный быт, непринуждённые манеры, два-три друга в свите; так что те, кто привык судить о великих людях по внешнему блеску и пышности, увидев и понаблюдав Агриколу, спрашивали себя: неужели это тот самый полководец, чьё имя так знаменито? Лишь немногие понимали тайные причины столь мудрой и глубокой политики.

Он прожил ещё девять с лишним лет в этом спокойствии, которое не избавило его от опасностей, но по крайней мере уберегло от кровавой развязки. Вскоре после возвращения в Рим его не раз заочно обвиняли перед Домицианом и заочно оправдывали. Эти обвинения против человека безупречного поведения, на которого никто не жаловался, имели единственной основой его слишком яркую славу, зависть принца и злостные похвалы, которыми коварные враги осыпали того, кого хотели погубить. Кроме того, неудачи войн, безрассудно начатых и ещё хуже ведомых, не позволяли забыть Агриколу. Когда римские армии были разгромлены в Мёзии, Дакии и Паннонии, все требовали назначить Агриколу: все сравнивали его энергию, умение, опытность с вялостью, неспособностью, безрассудством других полководцев. И эти речи дошли до ушей Домициана, чьи вольноотпущенники – одни из привязанности и рвения, другие из зависти и злобы – твердили одно и то же, равно способствуя озлоблению против Агриколы принца, восприимчивого лишь к дурным впечатлениям. Так Агрикола – и собственными доблестями, и пороками других – был вознесён на вершину славы, которая могла стать для него пропастью.

Настало время, когда он [Агрикола] оказался в очереди на получение провинции – выпадали проконсульства Азии и Африки. Эти две должности, одинаково полезные и почетные, были для частных лиц вершиной благополучия. Они могли достаться только бывшим консулам, получавшим их по старшинству; жребий же применялся лишь для того, чтобы определить, кто из двух старейших получит Азию или Африку. Агрикола не сомневался, что, если он пожелает воспользоваться своим правом, это раздражит подозрительность принцепса; а Цивика, проконсул Азии, недавно казненный под ложным предлогом замысла мятежа, был для него уроком, а для Домициана – поводом повторить этот пример.

Чтобы склонить Агриколу к решению, к нему явились посланцы принцепса и сначала спросили, примет ли он управление провинцией. Получив уклончивый ответ, они стали восхвалять покой и безмятежность и предложили свое посредничество, чтобы его отказ был принят благосклонно. Наконец, притворяясь друзьями и давая советы, даже намекая на опасности, они привели его к Домициану.

Этот принцепс приготовился разыграть комедию. Приняв надменный тон, он с гордым и высокомерным видом выслушал просьбу Агриколы освободить его от управления провинцией и, удовлетворив ее, не устыдился принять благодарность за столь гнусную милость. Однако он не дал ему обычного в таких случаях денежного подарка, который сам иногда выдавал, – то ли потому, что обиделся, что Агрикола не попросил об этом, то ли из страха показаться купившим его покорность тайным запретам.

«Свойственно человеческому сердцу, – говорит Тацит, – ненавидеть того, кого оскорбили». Эта несправедливая склонность достигла крайней степени в Домициане, человеке злобном и коварном; и, поскольку он к тому же был глубоко скрытен, было трудно исцелить тщательно замаскированную рану. Однако Агрикола обезоруживал его кротостью и непоколебимым терпением, избегая громких заявлений и тщеславной