Читать книгу - "Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс"

прошлом. А значит, в прошлом осталось и само человечество. Ведь если для того, чтобы стать человеком в истинном смысле этого слова, требуется рисковать жизнью в борьбе за признание, то конец этой борьбы означает также исчезновение всякого шанса для человека стать человеком. Конец истории – это исчезновение небытия и, следовательно, возвращение к природе. Не имеет значения, будет ли постчеловеческое население совокупностью животных или совокупностью мыслящих машин. В любом случае небытие исчезнет – постчеловеческие сущности не смогут выбрать смерть вместо жизни.

Своей славой Кожев в первую очередь обязан этой концепции конца истории и конца человечества. На самом деле его взгляды на конец истории и его последствия претерпели эволюцию, задокументированную в знаменитом примечании к «Введению», в котором Кожев говорит о своем понимании постисторического состояния. В первой версии этого примечания (написанной для первого издания «Введения» в 1947 году) Кожев предполагает, что человечество, после того как оно отказалось от борьбы за признание и, таким образом, от своего места в небытии, находит новое место в природе, где все естественные потребности и желания человеко-животных найдут свое удовлетворение.

Действительно, окончание человеческого Времени, или Истории, т. е. окончательное упразднение / l'anéantissement / собственно Человека, или свободного исторического Индивида, означает просто прекращение Действования в точном смысле слова. Что практически означает: исчезновение войн и кровавых революций. А также исчезновение Философии; ибо если Человек больше по существу не меняется, то и нет причины менять основания (истинные), на которых строится его познание Мира и себя самого. Но всё остальное может сохраняться неопределенно долго: искусство, любовь, игра и т. д., и т. д.; короче, всё то, что делает Человека счастливым. – Напомним, что эту гегелевскую тему, среди многих других, подхватил Маркс. Собственно История, в которой люди («классы») борются между собой за признание и, трудясь, воюют с Природой, названа у Маркса «Царством необходимости» (Reich der Notwendigkeit); по ту сторону (jenseits) этого царства есть «Царство свободы» (Reich der Freiheit), в котором люди (при полном взаимном признании) больше не борются и трудятся минимально (поскольку Природа окончательно покорена, т. е. приведена к согласию с Человеком)[8].

Кожев с готовностью принимает исчезновение не только войн и революций, но и философии, поскольку он рассматривает философию, в том числе свою собственную, как отражение – и по сути участницу – борьбы за признание.

Однако в более позднем дополнении к этому примечанию Кожев протестует против возвращения человека к природе:

Текст этого примечания… двусмыслен, если не противоречив. Если допускается «исчезновение Человека в конце Истории», если утверждается, что «Человек продолжает жить в качестве животного», с уточнением, что «тот, кто исчезает, это собственно Человек», то нельзя сказать, что «всё остальное сохраняется неопределенно долго: искусство, любовь, игра и т. д.» Если Человек снова становится животным, его искусства, любови, игры и прочее также должны снова стать чисто «естественными». В таком случае пришлось бы допустить, что после конца Истории люди строили бы здания и создавали произведения искусства точно так же, как птицы вьют гнезда, а пауки ткут паутину, они исполняли бы музыку по примеру лягушек и кузнечиков, играли бы, как играют щенки, и занимались любовью так, как это делают взрослые звери[9].

Но, что важнее, Кожева тревожит исчезновение философии:

«Окончательное уничтожение собственно Человека» означает также окончательное исчезновение человеческой Речи (Логоса) в собственном смысле. Животные вида Homo sapiens реагировали бы посредством условных рефлексов на звуковые или зрительные сигналы, и их, так сказать, «речь» ничем бы не отличалась от «языка» пчел. Тогда исчезли бы не только Философия или поиски дискурсивной Мудрости, но и сама Мудрость, ибо пост-исторические животные не могли бы «познавать [дискурсивно] Мир и самих себя»[10].

Кожев отмечает далее, что, когда писал первую часть примечания, он верил, что гегельянско-марксистский конец истории наступит в будущем. Но позже он вернулся к позиции, которую сформулировал в 1930-х годах в своем курсе о Гегеле:

Наблюдая происходящее вокруг и размышляя о том, что происходило в Мире после Йенской битвы, я понял, что Гегель был прав, видя в ней конец собственно Истории. В этой битве и посредством этой битвы авангард человечества виртуально достиг предела и цели, т. е. конца исторического развития Человека. То, что происходило потом, было лишь распространением универсальной революционной власти, учрежденной во Франции Робеспьером – Наполеоном[11].

По мнению Кожева, постисторическая реальность наиболее последовательно проявляется в американском образе жизни.

В результате нескольких ознакомительных поездок (с 1948 по 1958 год) в США и в СССР у меня сложилось впечатление, что если американцы похожи на разбогатевших советско-китайцев, то это потому, что русские и китайцы – всего лишь пока еще бедные американцы, впрочем вступившие на путь быстрого обогащения. Всё это привело меня к заключению, что American way of life есть образ жизни, свойственный пост-историческому периоду, и что настоящее Соединенных Штатов это прообраз «вечного настоящего» всего человечества. Так, возвращение Человека к животному представилось мне уже не возможностью в будущем, но действительностью в настоящем[12].

Кожев не оставляет сомнений в том, что ему категорически не нравится это «вечное настоящее», превращающее людей в человеко-животных. Он видит единственное средство в возвращении исторических жизнеформ в это постисторическое настоящее. Возможность такого возвращения он иллюстрирует примером японской культуры:

Японская «пост-историческая» цивилизация сложилась на путях, прямо противоположных «американскому пути». <..> Но вопреки сохраняющемуся экономическому и социальному неравенству все без исключения японцы в настоящее время живут в системе совершенно формализованных, т. е. полностью лишенных какого-либо «человеческого», в смысле «исторического», содержания ценностей. <..> Это, как кажется, позволяет думать, что недавно начавшееся взаимодействие Японии и западного Мира в конце концов приведет не к ре-варваризации японцев, а к «японизации» западных людей (включая русских)[13].

Дело не в том, насколько описание Кожевом японской культуры соответствует действительности. Как мы увидим далее, возможность приверженности форме, лишенной всякого содержания, не нова для Кожева и рассматривалась им задолго до его первого контакта с японской культурой. Дело в том, что он видит в этой пустой форме возможность избежать постисторической варваризации западного человечества. Он снова заявляет:

Но, как я уже говорил выше в Примечании, «животное, которое живет в согласии с Природой, или наличным-Бытием», это живое существо, в котором нет ничего человеческого. Чтобы остаться человеком, Человек должен быть «Субъектом, противопоставленным Объекту», даже притом, что уже нет «отрицающего данности Действования, или Ошибки». Что означает, что, говоря отныне вполне адекватно