Читать книгу - "Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк"

— Это неконструктивно.

— Конструктивно будет так: я не подписываю ничего сегодня. Вы присылаете мне оба варианта письменно. Я смотрю условия, консультируюсь и отвечаю.

Оксана сразу кивнула. Вот с ней можно было работать. Она понимала правила игры. Подпись сегодня — хорошо для компании. Отложенная подпись — законное право сотрудника. Роман Игоревич понимал тоже, но ему не нравилось, что ресурс вдруг читает инструкцию к клетке.

— Андрей, — сказал он мягко. — Мы не хотим доводить до конфликта.

— Тогда не доводите.

Тишина.

Плохая фраза? Возможно. Приятная? Очень.

Оксана быстро вмешалась:

— Конечно, вы можете взять время на ознакомление. Мы направим документы сегодня. До конца недели желательно принять решение.

— Хорошо.

— Андрей, — продолжила она уже тише. — От себя скажу: иногда расставание с компанией — это не поражение, а возможность выдохнуть.

Он посмотрел на неё. В её голосе на секунду появилась не кадровая функция, а женщина. Может быть, у неё тоже когда-то был свой кабинет, где ей предложили два оклада и возможность выдохнуть. Может быть, она сама не выдохнула до сих пор.

— Возможно, — сказал он. — Но я хочу выдыхать не по чужому расписанию.

Оксана кивнула. Почти незаметно.

Встреча закончилась через двадцать минут. Никакой крови. Никакого хлопанья дверью. Никакой прекрасной сцены, где герой говорит речь о человеческом достоинстве, а коллеги аплодируют среди принтеров. Просто папка, два варианта, сроки, нейтральные лица. Так и выглядят многие важные переломы: не как буря, а как письмо с вложением.

В коридоре его ждала Алина. Она делала вид, что наливает воду из кулера, хотя стакан уже был полный.

— Ну?

— Два оклада или месяц под микроскопом.

— Чёрт.

— Да. Выбор богатый. Как в плохом кафе: или вчерашний суп, или котлета с вопросами.

Алина посмотрела на него и вдруг сказала:

— Я вчера ночью тоже не спала.

— Из-за проекта?

— Из-за себя. Я думала, что если тебя так легко выносят, то меня тоже. Просто позже. Когда я перестану улыбаться.

Она сжала пластиковый стакан, вода пролилась на пальцы. Андрей взял салфетку и протянул ей.

— Алин, не надо делать из меня революцию. Я не знаю, что делаю.

— Это лучше, чем знать и всё равно молчать.

Она вытерла руку.

— Я написала себе письмо.

— Какое письмо?

— Заявление нет. Не мечтай. Письмо с тем, что я больше не беру задачи после девяти вечера без письменного согласования сроков. Пока не отправила. Просто написала.

Андрей усмехнулся.

— Осторожно. Так начинается понедельник.

— Что?

— Неважно.

Он вдруг почувствовал странную вещь. Его маленький отказ не спас проект, не изменил компанию, не сделал его героем. Но где-то рядом другой человек написал письмо, которое пока не отправил. И это было больше похоже на жизнь, чем любая мотивирующая речь. Люди не меняются от лозунгов. Они меняются от того, что кто-то рядом перестал ползти, и стало стыдно продолжать на четвереньках.

Оставшиеся часы он передавал дела. Писал комментарии. Отвечал на вопросы Сергея. Получил от Оксаны письмо с двумя вариантами. Переслал себе на личную почту. Потом — Ирине Павловне, потому что за три дня юрист стала у него универсальным взрослым в мире, где все остальные либо мертвы, либо бывшие, либо с супом. Она ответила: «Посмотрю вечером. Ничего не подписывать». Конечно. Хор продолжался.

В три позвонила мать.

— Ты где? — спросила она.

— На работе.

— С работы не выгнали?

— Мам, ты умеешь начать мягко.

— Я волнуюсь.

— Пока нет. Предлагают уйти красиво.

— А ты?

— Пока думаю некрасиво.

Она помолчала.

— Не торопись. Твой отец всегда торопился молчать, а потом было поздно.

Андрей остановился у окна. Мать, кажется, тоже начала выдавать фразы, которые раньше лежали у неё под замком.

— Хорошо сказано.

— Не издевайся.

— Я серьёзно.

На том конце она тихо вздохнула.

— Я всю ночь думала про Лизу.

Он напрягся.

— Ты вспомнила что-то?

— Нет. То есть… была одна фотография. У твоего отца в старом бумажнике. Женщина с ребёнком. Я нашла, когда ты был маленький. Спросила. Он сказал: “До тебя”. Я тогда… испугалась. Не стала дальше. Потом бумажник исчез.

— Ты знала.

— Я подозревала. Это хуже. Знать — значит что-то делать. Подозревать можно годами и называть это доверием.

Он хотел разозлиться. Даже начал. Но злость не разгорелась. Может быть, устала. Может быть, стала умнее. Перед ним была не мать-монстр, скрывшая сестру. Перед ним была женщина, которая однажды нашла фотографию и выбрала не знать, потому что знание могло разрушить её кухню, брак, ребёнка, нормальность. Слабость. Опять слабость. Эта семейная плесень росла везде.

— Я сегодня встречаюсь с ней, — сказал Андрей.

— С Лизой?

— Да.

— Она знает о тебе?

— Уже да.

— И?

— Не обняла через телефон.

— Андрей.

— Она злая. И имеет право.

— Да, — сказала мать тихо. — Имеет.

Это «имеет» стоило ей многого. Он услышал.

— Мам, я не знаю, что будет.

— Никто не знает. Просто не пытайся сразу стать ей хорошим братом. У вас не было детства, где ты мог таскать её за косички. Нельзя прийти через сорок лет и требовать семейного места за столом.

Андрей почти улыбнулся.

— Света сказала почти то же.

— Умная женщина.

— Все сегодня сговорились.

— Может, просто ты начал слышать.

Он молчал.

Мать добавила:

— И ещё. Не защищай отца больше, чем он заслужил. Но и не бей его там, где он уже мёртв. Это легко. Мёртвые не отвечают.

— Ты тоже проходила тайный курс?

— Какой?

— Неважно.

После работы он вышел на улицу в пять. До встречи с Лизой оставался час. Город был серым, мокрым, раздражённым. Машины шипели по лужам. Люди шли с пакетами, зонтиками, лицами. Андрей купил в киоске бутылку воды и банан. Банан был зелёный, как его готовность к семейному разговору. Он съел половину, вторую выбросил, потом почувствовал вину перед бананом и решил, что всё, хватит. Нельзя отвечать за судьбу каждого недозрелого предмета.

Света написала: «Где ты?»

«Еду к Лизе».

«Я буду в кафе через дорогу. Не рядом. Но близко».

Он хотел написать: «Не надо». Потом вспомнил утро: просить помощи — не падать всем весом. Написал: «Спасибо».

Ответ: «Без красивых речей».

Он усмехнулся.

К Рентгена он приехал за десять