Читать книгу - "Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века - Ханс Рихтер"

Так Макс Эрнст напоминает человеку о его роли промежуточного звена в цепи исторического детерминизма и о бессилии, которым отмечено каждое его желание избежать этой роли – по крайней мере, как единственной – за счет силы идеи.

Человеческое в произведениях Макса Эрнста есть поначалу игра с раздражениями, вызванными переживаниями какого-либо рода, а затем – открытие нового вида юмора. Этот юмор возникает как результат противопоставления и сравнения противоположных миров, чьи притязания на универсальную исключительность каждого отрицаются. Юмор возвышается над обоими мирами с целью сделать взаимодействие двух сфер полезным развитию человека.

В ледяном молчании немилосердной демонстрации внутреннего, в пограничном состоянии между сном и бодрствованием Макс Эрнст развернул свою поэтическую деятельность, которая с точки зрения сознания может быть определена как дурман или как непрерывный контакт между миром образов и восприимчивой личностью, которая должна ими заполниться».

Первая выставка Макса Эрнста состоялась в Париже, куда он приехал из Кёльна, 2 мая 1921 г. (в галерее «Сан парей» 207). В городе, который он затем выбрал своим домом. Бретон писал вступление, которое я упомяну подробнее в главе «Дада Парижа». Париж так и не отпустил его больше. Правда, из оккупированной нацистами Франции ему удалось бежать в Америку, но там он не смог по-настоящему обосноваться. Его обостренный ум соскальзывал с американской прямоты. В его фантазии усматривали только болезненную сторону, а этого там не хотели. Он уединился в Аризоне, где в ландшафте еще неопровержимо присутствовало что-то индейское. Там возникали сказочные солнечные картины и лунные ландшафты, частично в формате жилетного кармана (как «Микробы»). Он окружал свой дом призрачными, злыми скульптурами… пока, наконец, не смог вернуться во Францию. Он был подобающе принят как новообретенный сын. Только тогда Нью-Йорк вспомнил о нем и почтил его (или себя) большой выставкой в Музее современного искусства 208.

Труды Макса Эрнста до 1923 г. по праву, с убеждением и настойчивостью считались дадаистскими. С 1924 г., благодаря одной лишь словесной магии Бретона, они были превращены в сюрреалистические, ни в чём при этом не изменившись. Ибо даже если труды этого времени перевернуть вверх ногами и исследовать, нельзя было бы усмотреть в них никаких изменений ни до, ни после 1924 г. Этим примечательным явлением мне случилось заниматься позднее еще раз в связи с возникновением сюрреализма.

В случае Эрнста получилось так, что дада-тирады об антиискусстве хоть и высказывались всерьез, но практически были неосуществимы, потому что художественная продукция, даже если она называется антихудожественной, «властью природы» оборачивается искусством. Поскольку выражение Тцара «Разрушение искусства средствами искусства» показывает, вообще-то, лишь «разрушение искусства ради возведения нового». Именно это и происходило. Это касается не только таких художников как Швиттерс, Эрнст, Эггелинг, Арп, Янко и я, но и самого радикального представителя антиискусства – Пикабиа. Его произведения антиискусства еще и сегодня имеют столько материала для художественной медитации, что могут послужить вдохновением для следующего поколения художников, да и служат уже сегодня.

Дада освободило дух, мобилизовало чувства и поэтому на всех углах и во всех концах предъявляло собственные произведения искусства, даже тогда, когда их не удавалось привести в прямое или косвенное отношение к официальным дада-теориям. Довольно часто они возникали в борьбе против этих теорий.

Я встретил Макса Эрнста впервые в 1925 г. в Париже в его ателье. Слева на софе сидел Элюар, справа на стуле Мари-Берта, его жена. Между ними и между зелено-серыми картинами, светящимися как мох, расхаживал туда и сюда Эрнст. Я пришел к нему, чтобы получить его работу для публикации в моем журнале “G”. Из этого ничего не вышло, потому что журнал вскоре прекратил существование.

В последующие годы он всё же включился в совместную работу. Он участвовал в качестве исполнителя и вдохновителя в «эпизодах вожделения» в моего фильма «Сны на продажу» в Нью-Йорке, окрыленный и полный выдумки, какой мне, пожалуй, больше ни в ком не приходилось встречать, и с живостью духа, которая превращала нашу работу в наслаждение (см. илл. 82).

VI. Дада в Париже

1919–1922

Обновление языка

Дада подняло волны в Париже еще до того, как в этот город вступил в конце 1919 г. Тристан Тцара – вступил как мсье Дада. Еще с 1917 г. он поддерживал из Цюриха отношения с литературными кругами в Париже, переписывался с Аполлинером и сотрудничал в прададаистских журналах – таких, как «Норд-Зюд» Пьера Реверди 209 и “Sic” Альбера Биро 210. Там он писал эссе о негритянском искусстве и присылал туда стихи в качестве доказательства, что искусство поэзии является живой силой современности… во всех аспектах, в том числе и в антипоэтических.

Французские писатели поначалу, похоже, колебались, прежде чем пуститься в эту примечательную авантюру. Но уже в 1918 г. в № 4/5 цюрихского журнала «Дада» публиковались парижские авангардисты Бретон, Арагон, Супо, Рибмон-Дессень и др.

Трое первых при этом издавали в Париже журнал «Литтератюр» 211, напыщенно-классическое название которого подчеркивало противоположный замысел. Однако эта робкая попытка дезавуировалась пышностью имен, объединенных под его обложкой: Жид, Валери, Л. П. Форж, Макс Жакоб, Андре Сальмон, Сандрар, Реверди, Ларбо, Полан, Стравинский. Это звучало уж никак не дадаистски…

Первый номер новой серии ж. «Литтератюр» в оформлении Ман Рэя (1922)

Но уже второй номер «Литературы» был инфицирован дадаизмом по-цюрихски (см. илл. 85). В нем участвовал сам Тцара.

Декларации антиискусства предвещали пришествие дада в Париж, словно зарницы грозу. Из Нью-Йорка поступали прокламации А-искусства Дюшана и картинки-надругательства Ман Рэя; как раз стали известны берлинские злодеяния антиискусства Хюльзенбека и Хаусмана; начался ураганный огонь.

Номер ix журнала «391» – первый номер, который Пикабиа издал в Париже, расцвеченный Тристаном Тцара всеми цветами дада, был представлен парижской общественности. Пребывание в Цюрихе тесно связало Пикабиа с Тцара. «391» стал той трубой, которой дада возвещало Страшный суд и скорое явление Тцара народу.

Его ждали, он стал чем-то вроде антимессии, чье анти-евангелие призывало под свои знамена все умы, подготовленные войной ко всему, а также антиумы.

Пикабиа – статьями в журналах и газетах, дискуссиями в кофейнях – уже познакомил Париж с дада и с именем его пророка Тристана Тцара. Всем не терпелось увидеть этот феномен лично. Группа молодых поэтов, которые и раньше сотрудничали с цюрихским «Дада» – Бретон, Арагон, Супо, Рибмон-Дессень и др. – возлагала на его прибытие большие надежды.

Вообще-то, в книгах по истории должны были написать, что Тристан Тцара, стоя в снежно-белом (или лиловом) автомобиле, катил вдоль ликующей толпы по бульвару Распай мимо «Кафе дю Дом» 212 и «Ротонда» к «Клозери