Читать книгу - "Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова"

заминкой Сапожников. – И тем не менее Степан Егорович третьи сутки без сознания. Сами понимаете…

– Я ничего не понимаю и понимать не желаю! – вспылил Воробьев.

И, собираясь закончить глупый разговор, откланялся с плохо скрываемым раздражением. Ушел в выделенный ему угол. Сапожников с батюшкой обменялись некими многозначительными взглядами: это он отметил, но комментировать не посчитал нужным. У него и впрямь была масса дел до отхода ко сну! Кирилл Андреевич собирался взглянуть на письма, что передала Саша.

Это было уж точно и важнее, и полезней, чем разговоры о здоровье Кошкина!

Что это означает – трое суток без сознания – Воробьев и сам прекрасно понимал… И университетский товарищ его, Сергей Сапожников, ничуть не помогал, ежеминутно замечая, что де «Кошкин при смерти», «крепитесь», «готовьтесь к худшему». Всякий раз слыша это, Воробьев едва сдерживался, чтобы не вступить в перепалку или просто не уйти тихий угол…

Кирилл Андреевич и во время учебы в университете предпочитал тишину библиотек шумным сборищам – большим любителем которых, к слову, Сапожников как раз и был.

Сапожников и в карты, помнится, любил переброситься, и женским вниманием никогда не был обделен, и друзей-товарищей у него было полно. При этом всем Сапожников умудрялся весьма неплохо – а порой даже отлично – успевать по учебе. За что уважение Воробьева и заслужил. Вышло так, что Кирилл Андреевич покинул стены alma mater на несколько лет раньше: Сапожникову то ли удачливость его изменила, да он не сумел выдержать каких-то экзаменов и остался доучиваться; то ли просто не хватило средств – семья была крайне небогата. Ну а после учебы им удалось увидеться еще раз или два – и на этом, пожалуй, все.

Потому письмо от Сапожникова Кирилла Андреевича озадачило. А вкупе с нелепым его предположением, будто Кошкин может «отвязаться», ежели ему предложить денег – и вовсе закрались весьма нерадужные подозрения относительно университетского товарища…

И, надо сказать, подозрения до сих пор не отпустили, хоть Кирилл Андреевич и постарался скрыть их от Сашеньки.

Негоже, чтобы она винила во всех бедах Сапожникова, и вдруг доверилась бы Тарнавским, у которых гостит. И того пуще – их родственнику, который вздумал помогать Сашеньки с расследованием. Как она назвала его, Алексей Игнатьевич?! Она упомянула это имя всего разок, но до того смущенно отвела при этом взгляд, что Воробьев тотчас записал этого Алексея Игнатьевича во враги!

Хватало ему и Кошкина – а тут еще некий Алексей Игнатьевич нашелся!

Это была просто ревность, конечно. Алексей Игнатьевич, вероятно, ничего дурного не сделал и вообще неплохой парень, раз в самом деле помог Сашеньке. Нужно было просто чем-то занять себя, чтобы прекратить терзаться.

Но, как нарочно, Кирилл Андреевич не мог выдумать чем.

Сапожников его злил, и возвращаться в компанию не хотелось. Взять книгу и увлечься чем-то посторонним казалось сейчас почти кощунственным! А обе записки, переданные Сашенькой, уже были изучены вдоль и поперек. Кирилл Андреевич прочел их раз сотню, не меньше. Уже и бумага на просвет была рассмотрена, и буквы да наклон почерка изучены под увеличительным стеклом. Воробьев даже пробовал нагревать лист над свечкою, надеясь увидеть некое тайное послание, сделанное невидимыми чернилами. А вдруг? Но ничего не добился, кроме того, что подпалил уголок письма…

Кирилл Андреевич сразу обратил внимание, правда, что бумага, на которой написана вторая записка, «от друга», как будто очень похожа на казенную, какую предоставляли им в университете для личных заметок.

По бумаге, коей пользуется лицо, ведь все на свете можно узнать о ее владельце! У простых ученических тетрадок и то разлиновка по каждому предмету да для каждого года обучения – своя. Однажды в юности, еще учась в гимназии, Кирилл Андреевич чудесно провел летние каникулы, подсчитывая сколько всего существует разлиновок. Насчитал сорок шесть! Ох, золотые были времена… Не только в разлиновке, но и в сортах бумаги разнообразие было огромное. Имелась гербовая бумага для оформления всевозможных договоров да сделок. Имелась комментарая, на которой напечатано множество дорогих книжных изданий. Имелась высокосортная веленевая бумага, конечно же. Ватманская, слоновая, китайская – для художников. Да всех не упомнить! Это не считая самой дешевой писчей, разумеется.

И, что важнее всего, любой завод, любая фабрика желали обособиться от конкурентов, ставя на свою бумагу особенную личную филигрань. И разумеется, бумага, которая использовалась университетами, тоже имела таковой отличительный знак.

Потому Кирилл Андреевичу даже сравнил записку с блокнотом, что был у него при себе. Качество и сорт были похожи весьма и весьма, но нет, листы определенно были разных фабрик… На его бумаге имелась специальная филигрань, указывающий, что бумага сия произведена исключительно для Санкт-Петербургского университета. На бумаге же «друга» филиграни не нашлось – вовсе никакой. Правда, край листа был оторван. Весьма аккуратно, но все же кустарно – ножницами. Может, как раз филигрань и пытались уничтожить?

Кирилл Андреевич не делал на то больших ставок, потому как, если филигрань и была, то принадлежать могла какому угодно учреждению, не обязательно университету. Но решил все же, при случае, непременно спросить у Саши, нет ли в окружении Татьяны Тарнавской кого-то из профессуры? Мало ли. Если, конечно, еще увидит ее в Зубцове – он ведь настоятельно просил ее уехать.

А потом, вновь отвлекшись от записок, Кирилл Андреевич подумал, что Сашеньку он непременно еще увидит… Если он хоть сколько-нибудь хорошо узнал эту девушку, то Зубцов она не покинет. Нет. Вопреки здравому смыслу. Ей важно доказать – себе ли, Кошкину, покойной матушке или кому еще – но непременно важно доказать, что она на что-то способна. На большее, чем то, что она уже умеет и что считает маловажным и слишком простым. Чувство это было совершенно иррациональным, но, увы, знакомым и Воробьеву. Он сам страдал подобным чувством, когда, к примеру, оставил Университет после разрыва с женой да вознамерился вдруг сделать карьеру в полиции… Хорошо, что вовремя одумался да вернулся в тихую свою лабораторию, где ему самое место.

А Саша, должно быть, и впрямь поедет в тот монастырь… не зря же она и в лице переменилась, когда он его упомянул. И, право слово, если не его, то хоть этого Алексея Игнатьевича взяла бы для защиты…

От дальнейших терзаний, к счастью, отвлек разговор меж Сапожниковым и отцом Михаилом, сделавшийся, внезапно интересным. Заговорили о Тарнавских.

– Все спросить у вас хочу, Сергей, как Ольга Ивановна поживает? – поинтересовался, отпивая чай, батюшка. – Как Тарнавские? Все ли домашние в здравии?

– Все в