Читать книгу - "Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев"

политических, вы нам «Мурку» слабайте! — выкрикнул кто-то с задних рядов, и его тут же поддержали залихватским свистом.

— А ну молчать! — закричал кто-то из охраны.

«Мурку» спел Иосиф Самуилович, и когда закончил, я вышел вперед, поставил стул по центру сцены и заиграл на аккордеоне.

— Вот и снова не уснет, все сына ждет, — запел я песню, которую впервые со сцены исполнила группа «Бутырка» в начале нулевых годов, — неспокойно на душе который год. То ли снится, то ли в дом пришла беда и не скрыться от неё никуда, — я пел, а лица разглаживались, глаза зрителей блестели.

«Мама» — самое дорогое для всех слово, самое светлое, самое доброе, что было в жизни у любого человека. Припев пел так, что голос мой взлетал под потолок и падал до шепота:

— Только мама позовет: «Сынок, родной!», только мама до последнего с тобой, только мама руки хрупкие подаст, не обманет, не отступит, не предаст. Только мама не предаст…

Эту песню мы отрепетировали позавчера, и следующий куплет пел Вацлав:

— В дождь приходит на перрон она опять. Постарела — ей все чаще провожать. Как осенний лист промокший, но живой, мама нас всегда ждет домой…

Потом Лева Зайцев, своим хорошо поставленным баритоном:

— По набитой колее идем вперед, загадаем, да глядишь и повезет. Вновь приснится, по траве бегу босой. К своей маме — любимой, дорогой, — и дальше припев хором, вместе, сильно:

— … только мама до последнего с тобой, только мама руки хрупкие подаст, не обманет, не отступит, не предаст…

— вы сейчас думайте о том, где ваши матери, и что с ними сделал фашист, — выступил вперед Иосиф Самуилович, — что эти людоеды сейчас делают с вашими женами, матерями, дочерьми… Они грабят, насилуют, убивают, сжигают заживо целые деревни… сейчас вам надо принять решение, и решать будете, кто вы на самом деле — суки конченые или настоящие люди.

«Однако дядя Ёся разошелся», — подумал я и покосился на товарищей «начальников» — слушали внимательно, Щербаков делал какие-то пометки в записной книжке, и песня про маму его не растрогала. Но дальше снова мой выход и я, что называется, отжег:

— Нынче все срока закончены, а у лагерных ворот, что крест-накрест заколочены, надпись: «Все ушли на фронт». За грехи за наши нас простят, ведь у нас такой народ: если Родина в опасности, значит, всем идти на фронт!

Я пел, а в душе благодарил Владимира Семеновича за его чувства, за талант подбирать слова так, чтобы они били в нервные центры, не давая человеку очерстветь душой, бередя старые раны.

— Там год за три, если Бог хранит, как и в лагере — зачет. Нынче мы на равных с ВОХрами, нынче все ушли на фронт, — я закончил куплет, но следующие пару куплетов, про начальника Березкина, решил пропустить. — Ну а мы — все оправдали мы, наградили нас потом. Кто живые — тех медалями, а кто мертвые — крестом. И другие заключенные пусть читают у ворот нашу память застекленную, надпись: «Все ушли на фронт»…

Здесь встал Корзунов:

— Граждане, я мог бы вам дать время подумать, но считаю, что каждый уже принял решение. Кто хочет искупить вину перед родиной, проходите в соседнею комнату, оформляйтесь на фронт. А кто откажется… что ж, это ваше право, кем быть, каким быть… как сказал наш артист — настоящим человеком или сукой конченой, — процитировал он дядю Ёсю.

«А ведь Корзунов, повторяя слова нашего еврея, спасает его от серьезных неприятностей», — понял я. Иосиф Самуилович это тоже оценил, судя по благодарному взгляду, который он бросил на Корзунова.

В зале наступила тишина, что когда кто-то из охранников кашлянул, то кашель прозвучал как выстрел.

— Голуби летят над нашей зоной, голубям нигде преграды нет. Как бы мне хотелось с голубями на родную землю полететь, — запел я, наплевав на недавнюю просьбу старшего политрука сыграть в конце концерта что-то из классики.

Эту песню когда-то в будущем — вот ведь сказал… Короче, песню «Голуби летят над нашей зоной» в пятидесятых годах какой-то неизвестный автор посвятил известному авторитету Ваське Воронову. По крайней мере, так мне рассказывал какой-то расчувствовавшийся браток в малиновом пиджаке когда-то, в ресторане — после исполнения этой песни.

— Но забор высокий не пускает, и колючка в несколько рядов. Часовые с вышек наблюдают, и собаки рвутся с поводов, — пел я, невольно вспоминая девяностые, когда этот вот Советский Союз, победивший в такой войне, вдруг по чьей-то прихоти стал жить не по законам совести, а по понятиям. И ведь это было еще не самое плохое время для большинства недавних советских граждан.

Из нескольких вариантов этой песни я выбрал самый короткий:

— Что же я наделал, мама дорогая, проволокой колючей душу исколол. Черной тушью тело расписал умело. Намертво извел.

Вова хотел забарабанить, но Корзунов, который подошел к нам во время песни, остановил его:

— Вова, не надо. Лишнее. Иосиф — скрипка.

Он говорил отрывисто, короткими фразами, просто почувствовал настроение людей. А люди потянулись к дверям сбоку от сцены, и первыми пошли, что меня удивило, бывалые сидельцы с задних рядов. «Политические» потянулись следом. И одним из последних прошел записываться на фронт человек, которого я сначала не узнал. Но, когда он шел по центральному проходу между рядами кресел, то бросил на меня полный ненависти взгляд. Я видел его холеным, сытым, одетым с иголочки, немудрено, что не признал сразу в этого тощего человека, в старой, явно с чужого плеча, одежде. От того снабженца с Мосфильма остались только черные усики над верхней губой. Видимо, его все-таки сняли с поезда, до Алма-Аты он не успел доехать.

Не удивлюсь, если мне придется встретиться с ним на линии фронта.

И если на нем будет повязка полицая, тоже не удивлюсь.

— Ну вы и дали сегодня! — сказал Корзунов, когда мы покидали тюрьму. — Надо еще один такой концерт в фильтрационном лагере дать, только без блатных песен. Там люди совсем другие. В основном бывшие окруженцы. Еще те бойцы, которые дрогнули, поддались панике, испугались. А теперь нужно привести их в чувство, — старший политрук шел рядом со мной и говорил это больше для меня одного. — Николай, у тебя очень хорошо получается устроить встряску даже в самом кислом болоте. А окруженцы и паникеры — просто люди, которые уже сами рвутся в бой. Подумай, что будете петь.

Я просто кивнул в ответ…

— А послезавтра с утра сразу в поездку, — добавил Корзунов. — Хотя из-за вашего репертуара на этом концерте, я бы прямо