Читать книгу - "Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева"

получило в свидетельских показаниях совершенно особую – христианскую – направленность. Абсолютно во всех рассказах утверждалось, что традиционные гуляния происходят в деревне исключительно на Великий пост и никогда более[810]. Жан Морель, крестный Жанны, отмечал также, что с тех пор как по католическим праздникам под деревом стали читать Евангелие от Иоанна, феи больше туда не приходят[811]. А крестная Жанны Беатрис уточняла, что к чтению Библии прибавился и крестный ход (portat cruces per campos), который прихожане во главе со священником совершают по близлежащим полям[812].

Замалчивая истинное название Дерева Фей, свидетели на процессе по реабилитации выдвигали свою, оригинальную версию происхождения его наименования. Они называли Дерево «Приютом дам» (Ab lobias Dominarum), полагая, что под «дамами» следует понимать жен и дочерей сеньоров де Бурлемон, которым до 1412 г. принадлежали земли вокруг Домреми[813]. По их мнению, представители этого рода очень любили в свое время совершать длительные прогулки к буку и устраивать там пикники, в которых часто принимали участие и местные жители[814]. Дерево привлекало их своей красотой: по мнению Жерардена д’Эпиналя, соседа семьи д’Арк в Домреми, у него была раскидистая крона, ветви доставали до земли, а само оно «было прекрасно, как лилия» (pulchra sicut lilia)[815].

Вариант названия дерева в честь семейства де Бурлемон являлся совершенно новым по сравнению с показаниями самой Жанны. Подобная «историчность» наименования, рациональное объяснение причин посещения Дерева (его красота), а также четко выраженная христианская составляющая традиции деревенских гуляний, появившаяся в новой легенде о Дереве Фей, – все это полностью снимало с жителей Домреми, а следовательно, и с французской героини любые подозрения в занятиях предосудительными колдовскими практиками, которые видели в их повседневной жизни судьи в 1431 г.

Не менее существенные изменения произошли и с сюжетом о чудесном источнике, вода из которого, согласно воспоминаниям Жанны, излечивала лихорадку. От подобной трактовки в показаниях свидетелей на процессе по реабилитации не осталось и следа. Теперь в них фигурировал совсем другой источник – расположенный не рядом с Деревом, а на дороге, ведущей в Домреми[816], и с ним уже не связывались никакие истории о чудесных исцелениях. Таким образом, знакомая свидетелям повседневная жизнь их деревни была «отредактирована» ими под влиянием следователей так, чтобы ни в малейшей степени не повредить репутации их знаменитой землячки, но, напротив, лишь укрепить ее.

Это становится очевидным из анализа воспоминаний жителей Домреми об образе жизни самой Жанны д’Арк. Трое из них категорически отрицали сам факт визитов девушки к Дереву[817], остальные же в один голос уверяли, что она никогда не приходила туда одна, но только за компанию[818]. Наиболее же характерными можно назвать показания, данные Этьеном де Сионом, священником из соседней деревни. Никогда не видевший Деву лично, он, однако, был хорошо знаком со старым кюре Домреми и в своем рассказе опирался на информацию, полученную от него. Ничего не зная о Дереве Фей и связанных с ним обычаях, де Сион дал на вопрос о нем именно тот ответ, которого более всего, как кажется, ждали судьи в 1455–1456 гг. Он уверял, что Жанна была чрезвычайно набожна и богобоязненна, что второго такого преданного католической вере человека в ее деревне просто не существовало и что, будь она богата, она все свои деньги потратила бы на заказ месс[819].

Именно такой образ героини, как представляется, и желали создать участники процесса по реабилитации. Как мы увидим ниже, он – в той или иной форме – присутствовал в показаниях всех без исключения групп свидетелей, будь то военные соратники Жанны, жители освобожденного ею Орлеана или руанцы, видевшие ее казнь. Именно их рассказы определили особенности восприятия девушки во второй половине XV в. Ее образ постоянно уточнялся, обрастал новыми деталями, однако начало его формированию было положено жителями Домреми, поскольку исключительность Девы следовало зафиксировать уже в описаниях ее детства. Не случайно к моменту окончания процесса по реабилитации и составления «Сводного изложения» Жана Бреаля, в котором был подведен своеобразный итог всей собранной информации, от эпизода с Деревом Фей осталось лишь упоминание о том, что именно под ним девушка плела венки для статуи Девы Марии (capellos pro imagine beate Virginis)[820]. Более детальное изложение этой истории инквизитор Франции не счел нужным включить в свое повествование, поскольку уже на раннем этапе следствия благодаря «правильным» показаниям свидетелей стало возможным полностью отвести от главной героини обвинение в занятиях колдовством. А потому единственным значимым моментом в рассказе о юности Жанны в Домреми в трактовке Бреаля стало воспоминание о местной дубовой роще и связанных с нею пророчествах о пришествии Девы – спасительницы Франции[821].

2.2. Мужской костюм как религиозный обет

Следующему этапу в жизни Жанны д’Арк – периоду активных военных действий – были посвящены показания еще одной группы свидетелей: ее боевых товарищей, а также жителей Орлеана, присутствовавших в 1429 г. при снятии осады с города. С учетом того, что они могли рассказать о девушке, изменился и список вопросов. Здесь следователей прежде всего интересовал сам факт появления в королевском войске особы, облаченной в мужской костюм и имевшей при себе оружие[822].

Данный сюжет стал одним из ключевых уже на процессе 1431 г.: такого внимания, как здесь, ранее ему не уделялось. Действительно, в трактатах теологов, созданных весной–летом 1429 г. во время проведения в отношении Жанны discretio spirituum, описание ее мужского одеяния занимало не слишком много места. Признавая Деву истинным активным пророком, авторы полагали ее внешний вид совершенно естественным в сложившихся обстоятельствах и наиболее подходящим для исполнения сугубо военной миссии. Именно так Жак Желю и Жан Жерсон оправдывали имевшееся в данном случае нарушение библейского запрета[823]. Мнение ближайших советников Карла VII оказалось решающим и для прочих его сторонников: в откликах современников событий мы практически не находим размышлений на тему мужского костюма Жанны. Лишь Персеваль де Буленвилье и Ален Шартье в своих письмах иностранным правителям мельком упоминали о его существовании: оба автора полагали, что девушка переоделась не по собственной прихоти, но по приказу, полученному Свыше[824].

Следует, однако, отметить, что именно этот вопрос более других волновал судей Жанны, поскольку в ходе следствия они возвращались к нему целых девять раз[825]. Облачение в мужской костюм они полагали следствием дурных советов окружавших Деву людей – сторонников Карла VII и, в частности, Робера де Бодрикура, капитана Вокулёра, с которым обвиняемая встречалась перед своим отъездом «во Францию»[826]. Однако Жанна на протяжении всех допросов настаивала на собственной версии событий: по ее словам,