Читать книгу - "В разводе. Плохая бывшая жена - Анна Томченко"

любом случае, — я развела руки в стороны, — мне уже как-то не страшно, напишет заявление, не напишет, какая, к чертям, разница?

Одинцов улыбнулся левым краем губ и вздохнул.

— Вы же меня защищать будете, — продолжила я, пряча лукавую улыбку.

— Буду. — Мягко произнёс Герман.

— Спасибо огромное. Действительно спасибо. Спасибо за работу. Спасибо за то, что на протяжении стольких лет мы находимся в этих, наверное, больше дружеских отношениях, чем профессиональных. Спасибо, что на первое моё слово вы всегда находите время для того, чтобы помочь.

— Саш, не стоит. — шепнул Герман, и я заметила вибрирующий телефон, кивнула.

— Давид?

Герман отрицательно качнул головой.

— Нет, няня Давида. Она у нас такая немного в возрасте, специально подбирал типаж бабушки, чтобы можно было не переживать. Сами понимаете, моей матери глубоко наплевать на собственного внука. Поэтому нам остро необходима была именно такая нянюшка. Вот пишет о том, что уже искупались и собираются слать, пусть ложатся, опять не увижу и опять не смогу сам уложить Давида.

Я качнула головой, вздохнула.

— А сестра?

Герман посмурнел, отвёл глаза.

На вечер как-то сразу налегли сумерки, я поняла, что, может быть, спросила что-то бестактное либо совсем неправильное, но спустя несколько мгновений ожидания Герман выдохнул, да так, что рубашка на плечах как будто бы стала велика.

Склонился, упирая локти в стол.

— Мне иногда кажется, что я бегу по колесу, как хомячок в той клетке. — Глядя не на меня, а куда-то вдаль, произнёс Одинцов. — Клиники, врачи. Лечение зарубежное. Такое чувство, как будто бы каждый раз одна и та же тропка, каждый раз одни и те же события и ситуации, и вот мне бы уже как дебилу, понять, что люди не меняются. Зависимость это не только про то, что организм не может побороться с желанием. Зависимость это нежелание остановиться, она выходит, она приходит в себя, её хватает буквально на пару недель, месяцев и начинается все снова. Опять вытаскиваю её откуда-нибудь из черт пойми какой дыры, опять пытаюсь привести в себя, кричу, ору.... И ни о чем, ни о чем, она даже не может вспомнить Давида? Я, если честно, чувствую себя как будто бы бегу постоянно по этому долбанному колесу. Я не знаю, сможет ли она прийти в себя. Я, если честно, наверное, уже даже потерял какую-либо надежду. Я не знаю, почему так матери наплевать на это. И самое интересное, что, когда я звоню спросить «ты вообще думаешь о дочери»? Она недовольно вздыхает в трубку, говорит, что и так слишком много сил отдала на наше воспитание. И поэтому дочь взрослый человек и сама должна думать своей головой.

Одинцов закончил рассказ, а я ощутила горечь прогорклого масла на кончике языка.

Вздохнула.

Как-то так происходило, что судьба и жизнь сводила нас с людьми, которые чем-то очень похоже на нас.

У Германа был свой крест.

У меня — своя тайна.

Я потянулась кончиками пальцев, сжала его ладонь.

Герман поднял на меня пристальный, тяжёлый взгляд.

Я отвела глаза.

51.

Саша

— Я соболезную. — Произнесла шепотом, чтобы не нарушить тишину этого вечера.

Герман кивнул, и я медленно убрала пальцы с его руки. Старалась не дёргаться, чтобы не показалось, как будто бы что-то неправильное происходило. Мне действительно просто было очень горько за такой выверт судьбы. Одинцов сильный, смелый, упёртый, невозможно талантливый, состоятельный, статусный мужик. То есть, у него был трамплин для того, чтобы стать таким. И его сестра, она же тоже могла быть похожей на него, либо стать кем-то таким же значимым. Но вместо этого она выбрала другой путь.

— Давид переживает. — Едва шевеля губами, произнёс Одинцов, глядя сквозь меня.

— Он же прекрасно понимает ‚ что матери нет. Он же осознает ‚ что она не появляется, он ей не нужен.

Герман провёл ладонью по лицу, как будто бы смывая печать этого разговора.

Зажал пальцами глаза.

— Знаете, Александра, мне иногда кажется, что все вот это дерьмо, которое я разгребаю в человеческих судьбах, ничто по сравнению с тем, что может испытывать взрослый мужик рядом с ребёнком, у которого нет матери. И все это глупости, когда говорят ‚ что если у ребёнка нет одного из родителей изначально, то он не осознает нехватку. Осознает. Ещё как осознает, потому что это достаточно тяжело игнорировать, когда в садик приезжают мамы забирать ‚ а Давида — я, либо няня. Он понимает ‚ что вот этой женщины, которая обнимает, целует, поправляет шапку, заставляет одевать варежки зимой- её просто нет. И никакой суд, никакое даже уголовное дело, которыми я иногда занимаюсь в качестве зарядки для мозга, не может сравниться с тем, что приходится испытывать каждый раз глядя в детские глаза, которые без слов спрашивают “когда мама придёт"?

У меня дрогнули ресницы. Я тяжело вздохнула, ощущая, как грудь стало распирать не от боли, а от горечи. Она таким воздушным шаром раздувалась, раздувалась, сдавливая остальные органы.

— Почему вы не женитесь? — Тихо уточнила я, понимая, что Герману достаточно щёлкнуть пальцами и у него табун женщин будет стоять у порога.

Ему достаточно дважды щёлкнуть пальцами, чтобы сделать выборку таких, которые будут хорошей матерью Давиду. Герман качнул головой.

— Я слишком стар для этого дерьма. Серьёзно, Александра. И нет, это не кокетство, это не лукавство. Я понимаю, что жениться надо было, когда восемнадцать лет, когда мозгов нет. Тогда возможно и брак крепкий был бы. Возможно сейчас бы Давид рос в компании трех братьев либо сестрёнок. Все может быть. Только когда все нормальные подростки строили отношения, женились, влюблялись, я впахивал.

Я знал, что у меня нет никакого запасного аэродрома. Либо я буду добиваться, либо я буду грызть железо, дерево, землю для того, чтобы добиться лучшего для себя.

Либо я буду в положении какого-нибудь обычного среднестатистического Пети Скамеечкина на диване с пивным пузом. Я это тогда понимал. Мне не нужны были ни отношения, ни привязанности, ни симпатии, тем более в момент, когда я уходил из следственного с таким разгромом.

Я помнила, что дело, которое он вёл не удалось передать правосудию — просто банальный подкуп, просто деньги. Тогда Одинцов разочаровался в системе. Взял и ушёл в адвокатуру.

— И потом становилось все только хуже. Да, был какой-то промежуток, когда ситуация устаканилась. Все можно было провернуть. Можно