Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

Децебалу, а покупать его у него, передавая ему крупные суммы наличными, обязуясь платить ему ежегодно настоящую дань, хотя и избегая этого термина; и поставляя ему, в ущерб интересам империи, множество мастеров по всем искусствам войны и мира.

Кажется [24], что Домициан был в Риме во время переговоров о этом мире. Покрытый настоящим позором, он старался сохранить видимость. С этой целью он хотел, чтобы Децебал лично явился принести ему homage в столицу империи; но гордый дак отверг это предложение и согласился лишь послать своего брата Дегиса, который передал Домициану несколько оружий и пленных и получил от него диадему от имени царя даков. В сенате также была зачитана весьма почтительная письмо Децебала; но с большим основанием подозревали, что оно было подделано, и что Домициан, стремившийся лишь к обману, приказал составить его по своему усмотрению.

После столь славных подвигов Домициан громко объявил себя победителем: он принял титул Дакийского; ему был присужден триумф, и он действительно отпраздновал триумф над даками и германцами. Эти германцы могли быть только квадами и маркоманами, которыми он был разбит. Все было принесено в жертву, чтобы прославить эти победы и увековечить их память: игры, зрелища, чрезмерные восхваления поэтов, триумфальные арки, статуи в несметном количестве, как я уже упоминал. Другим видом трофея стал памятник, воздвигнутый в Фуме, в земле даков, где был убит Корнелий Фуск. Возвращение мира империи было отмечено закрытием храма Януса. Нужно было пышностью прикрыть то, что само по себе заслуживало лишь глубочайшего презрения.

Ибо к позору военных неудач следует добавить стыд за личное поведение Домициана: ничто в мире не было столь малодушным. Его редко видели верхом; он почти всегда передвигался в носилках. Если он путешествовал по воде, то боялся шума весел; он требовал, чтобы лодка, в которой он лежал в изнеженной позе, буксировалась другими судами, где гребцы выполняли свою работу. Именно так он спускался по Рейну или Дунаю – не только, как говорит Плиний, на виду у римских орлов, но и под взорами врагов, привыкших переплывать эти великие реки или пересекать их по льду, как по удобным дорогам.

Пример принца был весьма способен развратить дисциплину, а его ревнивые подозрения окончательно её разрушили. Считая всех подданных своими врагами, потому что он сам был их врагом и бичом, он не смел никому доверять, и по этой причине никогда не давал полной власти тем, кого ставил во главе своих армий. Отсюда – никакой твёрдости в командовании [25], а следовательно, и никакого повиновения. Офицер не пользовался уважением, солдат не знал удержу; среди войск царили своеволие, неразбериха и беспорядок. Генералы, постоянно опасаясь двора, меньше остерегались вражеских засад, чем козней своего императора, для которого любая заслуга была подозрительна и чьей милости можно было добиться лишь унижением мужества и чувств. Неудивительно, что армии, управляемые таким образом, терпели поражения от врага. А Домициан, в котором заключался корень всего зла, возлагал на своих полководцев ответственность за неудачи; если же случался успех, он приписывал всю славу исключительно себе.

Справедливо страшась и ненавидя тех, кто занимал высокое положение, он ещё больше озлобил народ притеснениями [26], которые чинил на всём своём пути. Он не путешествовал – он грабил и опустошал; так что земли, через которые он проезжал, выглядели разорёнными, словно их побил град и буря, или как будто они подверглись нашествию тех самых варваров, перед которыми Домициан так трусливо бежал.

Таким образом, он повсюду нёс злобный и тиранический дух, который был его главным пороком. Во время празднеств, устроенных по случаю его триумфа над даками, он добавил одно, вкус к которому мог быть лишь у свирепого принца, способного находить забаву в тревогах и страданиях других.

Пригласив на пир первых лиц сената и всаднического сословия, он велел провести их в зал, затянутый чёрным – стены, своды, пол; ложа были голыми и выкрашены в чёрный цвет. Когда гости заняли свои места, каждый обнаружил перед собой небольшую колонну, подобную тем, что обычно ставили на могилах: на ней было выгравировано имя того, для кого она предназначалась, а также погребальный светильник. Никто не мог пользоваться услугами своих слуг, оставшихся снаружи; вместо них появились маленькие обнажённые дети, вымазанные чёрной краской с головы до ног, изображавшие адские тени. Выстроившись вокруг стола, они исполнили танец, полный чего-то пугающего и мрачного; затем каждый встал рядом с тем гостем, которому должен был прислуживать. Подавали именно те блюда, которые традиционно подносили умершим на погребальных церемониях. Посуда, сервировка – всё было чёрным и навевало лишь тоску. Глубокое молчание, словно в обители мёртвых, царило среди собравшихся; говорил один Домициан, и беседовал он лишь о смерти и кровавых событиях. Можно представить, какой ужас вселил в души гостей этот зловещий спектакль, устроенный по приказу жестокого принца; каждый из них думал, что настал его последний час. Наконец Домициан отпустил их, но не в сопровождении их слуг: он передал их в руки незнакомцев, которые посадили их в разные повозки и развезли по домам. Оказавшись у себя, они начали приходить в себя, как вдруг им объявили о посланце императора; никто не сомневался, что им принесут смертный приговор – но это был финал комедии. Император дарил им всё, что было на пиру: одному – одну из тех колонн, которые после очищения от краски оказывались серебряными; другому – искусно сделанную драгоценную посуду; кроме того, каждому вручали того самого слугу-ребёнка, но уже омытого от чёрной краски, одетого изящно и предстающего во всей своей прелести. Те, кто получил эти дары, сочли их дорогой платой за смертельный страх, который им пришлось пережить; а в народе насмехались над этим спектаклем, словно предназначенным умиротворить тени тех, чью смерть император причинил – будь то своей трусостью и бездарным командованием в Дакии или жестокостью в Риме.

Я уже говорил, что невозможно точно установить даты событий Дакийской войны; она должна была происходить между 86 годом от Р.Х. и 91-м [27]: нельзя начать её раньше или закончить позже, и позволительно думать, что она заняла большую часть этого промежутка.

Прежде чем перейти к подвигам Агриколы в Британии, которые составят важную статью и послужат приятным разнообразием, представив наконец похвальные деяния и образ человека, бесконечно достойного уважения благодаря сочетанию талантов и добродетелей, мне остаётся рассказать о двух других, менее значительных войнах.

Насамоны, народ Ливии, обитавший выше Сирт, не вынеся суровости, с которой взыскивались подати, восстали, убили сборщиков налогов и их служащих; а Флакк, наместник Нумидии, приведя войска для наказания их мятежа, был ими самими разбит и потерпел полное поражение, вплоть до потери своего лагеря. Но этот большой успех стал как раз причиной их гибели. Найдя в римском лагере обильные запасы вина, они с варварской жадностью набросились на него и опьянели. Флакк, узнав об этом, вернулся с остатками войск, застал их в таком состоянии и истребил до последнего человека. Домициан чрезвычайно возгордился этой победой и употребил в сенате надменное выражение: «Я пожелал, чтобы насамоны перестали существовать – и их больше нет». Это событие, по замечанию г-на де Тиллемона, следует отнести к 86 году от Р.Х.

Поход Домициана против сарматов произошёл несколькими годами позже. Учёные относят его ко времени после окончания Дакийской войны и колеблются лишь между 92 и 93 годами от Р. Х. Эти народы уничтожили легион вместе с его командиром. Дело показалось Домициану достойным его личного присутствия. Должно быть, его подвиги не были особенно значительны, раз он не счёл их достойными триумфа и по возвращении в Рим ограничился тем, что торжественно пронёс и возложил в Капитолии ветвь лавра.

Ещё я должен добавить, что ложный Нерон едва не стал причиной войны с парфянами.