Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

«я» резонирует в тональности бытия, где же тогда доминирующее «я»? Не найдем ли мы в поисках «я» всех «я», мечтая подобно Новалису, трансцендентальное «я»?

Но что ищем мы в искусственном раю – мы, простые кабинетные психологи? Сны? Грезы? Какие источники мы считаем достоверными? Книги, всё те же книги. Был бы искусственный рай раем, если бы о нем не написал поэт? Для нас, читателей, такой искусственный рай – это рай чтения. Каждый искусственный рай описан для того, чтобы о нем читали, в уверенности, что средством коммуникации от автора к читателю станет поэтическая ценность произведения. Творчество – вот ради чего многие поэты стремились пережить опиумные грезы. Но кто сможет измерить, сколько здесь опыта и сколько искусства? Эдмон Жалу, говоря об Эдгаре По, проницательно замечает: опиум Эдгара По – это опиум воображаемый. Воображенный до, переосмысленный после, но никогда не фиксируемый непосредственно. Кто может отделить реальный дурман от оды дурману? Мы, читатели, не желаем знать, но хотим мечтать, а потому обязаны соучаствовать в восхождении от опыта к поэзии. «Человеческое воображение, – заключает Эдмон Жалу, – сильнее любого дурмана»[291]. И дальше, также об Эдгаре По: «Он наделяет мак одной из самых захватывающих черт своей духовности»[292].

Но и здесь – разве тот, кто переживает психотропные образы, не может найти в них импульсы психотропного вещества? Красота образов усиливает их действенность. Множественность образов восполняет однородность причины. Поэт не задумываясь и без остатка отдается действенности образа. Анри Мишо пишет: «Не нужно опиума. Всё – наркотик тому, кто выбирает жить по ту сторону»[293].

И что есть прекрасная поэзия, если не подправленное безумие? Немного поэтической дисциплины для разнузданных образов? Разумная умеренность в активном употреблении воображаемых наркотиков. Грезы, безумные грезы правят жизнью.

V

Греза и космос

Человек, у которого есть душа, повинуется лишь Вселенной.

Габриель Жермен[294]

Понять, как Милош видит мир, – значит составить портрет истинного поэта вне времени.

Жан де Бошер[295]

Нужна была Вселенная, чтобы наполнить бездонную пословицу, в которой я жил.

Робер Сабатье[296]

I

Когда мечтатель прогнал все «заботы» – груз повседневной жизни, когда скинул с себя бремя тревог, порожденных другими, когда сделался наконец хозяином своего одиночества и может без счета времени созерцать дивный лик Вселенной, тогда он чувствует, как в нем раскрывается бытие. Такой мечтатель вдруг становится мечтателем мира: он открывается миру, и мир открывается ему. Невозможно по-настоящему увидеть мир, не пережив его в грезах. В одиноком мечтании, умножающем одиночество грезовидца, две бездны сливаются и отражаются эхом – из бытийной глубины мира к глубинам души мечтающего. Время замерло. Нет больше вчера, нет завтра. Время растворяется в двойной глубине: мечтателя и мира. Мир настолько царственно прекрасен, что в нем больше ничего не происходит: Мир погружается в состояние покоя. Мечтатель тих перед тихой Водой. Грезы обретают глубину лишь в безмятежности мира. Покой есть сама сущность Мира и его Мечтателя. Философ в своей грезе о грезах познает онтологию покоя. Покой – это нить, связующая Мечтателя и его Мир. В этой Тишине возникает психология заглавных букв. Слова мечтателя становятся именами Мира. Они возводятся в верхний регистр. И тогда Мир – велик и человек мечтающий – Величина. Эта возвышенность в образе часто вызывает сопротивление рационального человека. Ему было бы довольно признания поэта в своем поэтическом опьянении. Он мог бы понять грезящего, мысля опьянение как абстракцию. Но поэт – чтобы хмель был подлинным – пьет из чаши мироздания. Ему уже мало метафоры, он ищет образ. Как этот космический образ чаши:

Из чаши моей, чей край – горизонт

Жадными пью глотками

Чистый солнечный свет

Бледный, холодный[297].

Один критик, впрочем расположенный к поэту, говорит, что стихотворение Пьера Шаппюи «черпает свое обаяние в неожиданных метафорах и необычных сочетаниях слов»[298]. Но для читателя, который следует за разрастающимся образом, всё соединяется в величии. Поэт только что научил его в буквальном смысле пить из чаши Вселенной.

В своих одиноких космических грезах мечтатель становится истинным субъектом глагола «созерцать», первым свидетельством силы созерцания. И тогда Мир – прямое дополнение глагола «созерцать». Созерцать в мечтании – что это значит? Познавать? Или, может быть, понимать? Но уж точно не воспринимать. Взгляд мечтателя не видит или, по крайней мере, видит другим зрением. Это зрение не складывается из «обрывков». Космические грезы погружают нас в состояние, которое следовало бы назвать до-перцептивным. Связь мечтателя с его миром в одиноких грезах предельно тесна, она не предполагает «дистанции» – той дистанции, которая характеризует воспринимаемый мир – мир, раздробленный восприятием на фрагменты. Разумеется, мы говорим здесь не о грезах усталости – этом поствосприятии, где тонут в сумерках заблудшие ощущения. Что происходит с воспринятым образом, когда воображение присваивает его и превращает в знак мироздания? Поэтическая греза творит мир напрямую, без посредников. Здесь мы сталкиваемся с одним из парадоксов воображения: если мыслители, реконструируя мир, выстраивают длинную цепь рассуждений, то космический образ возникает мгновенно. Он дает нам целое раньше деталей. В избытке чувств он верит, что говорит всё о Целом. Он удерживает Вселенную за один только знак. Единственный образ заполняет собой весь мир. Он излучает во Вселенную счастье нашего пребывания в самом мире этого образа. Мечтатель в своих грезах, бескрайних и безудержных, душой и телом отдается космическому образу, его пленившему. Вокруг – целый мир, и в этом нет сомнений. Один-единственный космический образ дарит ему цельность мечтания, цельность мира. Из первоначального образа рождаются другие, сплетаясь и взаимно обогащаясь. Образы никогда не спорят между собой, мечтателю о мире незнаком внутренний раскол. Мыслитель о мире перед всеми «раскрытиями» Вселенной берет за правило сомнение. Мыслитель о мире – само воплощение сомнения. Но стоит лишь образу открыть мир перед мечтателем, как он уже обитает в дарованном ему мире. Обособленный образ способен породить космос. И вот мы снова видим в действии воображение, растущее согласно правилу Ханса Арпа:

Малое держит великое в узде[299].

В предыдущей главе мы отмечали, что один лишь плод уже содержит обещание мира, приглашение к существованию в мире. Когда над первичным образом работает космическое воображение, сам мир превращается в гигантский плод. Луна, Земля – небесные плоды. Только так можно распробовать стихи Жана Кейроля:

Как шар