Читать книгу - "Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов"

— Явился! А я жду. Сердце моё слушать будешь, или у тебя нынче другие сердца?

— Ваше, Пётр Кузьмич. Прочие подождут.

— А ловко я про книги-то, а? — Барон сам расстегнул ворот рубахи, не дожидаясь просьбы. — Софья-то Павловна как обрадовалась! Я, брат, старый солдат. Ни одной подводы в полк вслепую не принимал, всякую по описи. А тут дочь!

— Ловко, Пётр Кузьмич, — согласился я и спрятал улыбку, наклонившись с трубкой к его груди.

Сердце его я слушал долго. Шестьдесят четыре удара, тоны глуховатые, но ровные, и лишних шагов я нынче не насчитал. Потом я надавил пальцем ему на голень над щиколоткой, и под пальцем осталась ямка, неглубокая, и расправлялась нехотя. Ветчину со Святой барон, по всему судя, доедал до сих пор.

Дверь отворилась, и вошла Дарья Гавриловна со свечой в руке.

— Михайло Алексеевич, — сказала она, не садясь. — Спугнёте вы мне жениха своими книгами. Я уж всем тётушкам написала.

— Хорошего жениха книги не спугнут, Дарья Гавриловна.

Баронесса смотрела на меня поверх свечи, и глаз я не отвёл.

— Вы, голубчик, ничего зря не спрашиваете, — проговорила она наконец.

— Ничего.

— Тогда я подожду.

— Дарья Гавриловна, пришлите мне Настасью Петровну, если она не спит. И бумагу потолще, и линейку.

— Не спит. — Баронесса усмехнулась одними губами. — В этом доме, голубчик, нынче никто не спит.

Настя пришла через пять минут с бумагой и линейкой и молча села к столу. Коробку красок она захватила сама, никто её об этом не просил.

— Начертите мне сетку, Настасья Петровна, — попросил я. — Слева направо вечера, на месяц вперёд. Снизу вверх — удары пульса, от сорока до ста, через каждые десять ударов — черта. А на шестидесяти одну черту красную.

Она придвинула свечу и провела по линейке первую линию, да так чисто, что барон рядом со мной хмыкнул.

— Это что ж будет?

— Карта, Пётр Кузьмич. Карта вашего сердца. — Я сел напротив него. — Всякий вечер я считаю вам пульс и ставлю точку против числа. Точки соединяем. Покуда линия идёт над красной чертой, всё хорошо. Пошла вниз, к красной — значит, капли копятся в крови и их надо убавить. Легла ниже — капель не давать вовсе и слать за мной, хоть ночью. И ещё две приметы. Ежели свеча вам покажется в жёлтом венце или замутит ни с того ни с сего, тоже за мной.

— Опять крепость? — проворчал барон. — Караул? Ты мне, Михайло, и год назад замок сватал.

— Сватал, Пётр Кузьмич. Вы отказали сперва, но потом всё равно поставили. А вскоре шкаф ломали долотом.

Старик замолчал, и щека у него дёрнулась. Капитона он не забыл, и того, как его самого рвало над тазом, тоже. Дарья Гавриловна держала тогда этот таз и ни разу не отвернулась.

Настя тем временем открыла коробку и повела красную черту киноварью, той самой, которой раскрашивала жилы на моих таблицах.

— Постой-постой, — сказал барон совсем другим голосом и подался к столу. — Это ж диспозиция! Вот рубеж, вот линия. Ниже красной, стало быть, не отходить?

— Не отходить, Пётр Кузьмич.

— Сам буду ставить, — объявил он. — Тебе, Михайло, веры нет. Ты мне пульс занизишь, чтоб капли урезать.

Говорил он это несерьёзно. Просто сам хотел разобраться.

— Ставьте сами. Только считать буду я. — Я достал из шкафа склянку с наперстянкой. — И вот ещё что. Склянку я отныне держу у себя и капаю сам. Нет меня — капает Настасья Петровна по этой карте, и больше никто в доме к ней не прикасается.

— Я? — подняла голову Настя.

— Вы. У вас рука верная.

Барон пошёл проводить Дарью Гавриловну до спальни, ворча на ходу, что в собственном доме его сажают под караул, и тогда Настя посмотрела на меня.

— Это для папеньки, — сказала она тихо. — Или против кого-то?

— Для папеньки. А против кого — линия сама покажет, если понадобится.

Она кивнула и больше ничего не спросила.

В моём веке такой лист висит у каждой больничной кровати. Здесь пульс пишут числом, в строчку. А линия показывает беду с одного взгляда. И ежели кто-нибудь снова подменит барону капли, она покажет это на второй вечер, задолго до того, как старик упадёт.

Первую точку барон поставил сам против шестидесяти четырёх и нажал пером так, что прорвал бумагу. А я подумал, что через неделю такой лист должен висеть у каждой койки в Мариинской.

* * *

Егорыч, отставной унтер барона и лучший мой соглядатай, ждал меня утром во дворе, у сарая. Сидел он на колоде так прямо, что я сразу понял, что рапорт у него готов.

— Первое, барин. «Тулуп» ваш вчерась в кабаке у Сенной с пропойцей сидел. Целковый ему дал, я видал. Ну, вы поняли, о ком я говорю? «Тулуп» — тот мужчина, что следил за вами столь внимательно.

— Знаю. А пропойца ночует у Ртищева.

Старик одобрительно кивнул и продолжал.

— Второе. Вечером «тулуп» у больницы крутился, у заднего крыльца. А как со двора закрытая карета ушла, он бегом. И побежал не на Гороховую, барин. Не к аптеке.

— А куда?

— На Сергиевскую. В тот дом. Там окна до света горели, во всём этаже. А в четвёртом часу подкатила карета, и вылез из неё господин с ящиком. По всему видать, лекарь.

Я постоял над ним, складывая. Вчера за обедом Софья Павловна, надо думать, рассказала брату про книги, радостно. А к ночи «тулуп» принёс весть, что человек его пойман и купец увезён неведомо куда. Две такие вести за один вечер больному сердцу впору. Что там случилось ночью, мне было неведомо. Но в доме на Сергиевской звали лекаря, и этого мне пока хватало.

— Молодец, Егорыч.

— Знаю, барин, — ответил старик и поднялся с колоды.

За завтраком Дарья Гавриловна распечатала письмо, которое чужой лакей принёс спозаранку, и лицо у неё вытянулось на первой же строке.

— От Софьи Павловны, — сказала она и стала читать вслух.

«…Лёвушке ночью сделалось худо с сердцем, лежит, никого к себе не пускает, и Кирюша от него не отходит. О сговоре покорнейше просим не гневаться и отложить его до Лёвушкиного выздоровления.