Читать книгу - "На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун"

Шмитт благодаря его пристальному вниманию к онтологическим импликациям пространства. В «Земле и море» и «Диалоге о власти и пространстве» Шмитт бросает следующую провокацию: люди — сухопутные млекопитающие и ориентируются посредством разметки и организации суши. Тесная связь с землёй обеспечивает людям как почву, так и горизонт. Она ориентирует человечество на разграничение, владение и преемственность, которые конкретно достигаются через собственность, дом, брак, семью и наследие. Напротив, попытки расширить суверенитет через море или через него и даже развить средства к существованию от моря ориентируют людей иначе: на безграничность, но также на использование и потребление, а не на владение и возделывание. Шмитт здесь думает не только о разнице между рыболовством и земледелием, добычей и воспроизводством, но о том, как и почему окружённая морем Англия становится империей и как все прибрежные нации Европы стремятся к бесконечному расширению вовне, в то время как другие европейские народы и нации остаются ориентированными на Европу. По его собственному признанию, он отвечает на замечание Гегеля в «Философии права» о том, что земля «есть условие для принципа семейной жизни», в то время как «для промышленности оживляющей внешней стихией является море», и он открыто борется со слиянием промышленности и колонизации, которое Гегель отражает со своего времени. В этом обсуждении очевидна настороженность Шмитта по отношению к мореплавателям, но также и к денационализации: утрата почвы влечёт за собой утрату границы и горизонта, утрату связей с локальным сквозь время, утрату первичности семьи, традиции, религии. Кровь и почва, действительно.

Шмитт знает, что эта спекулятивная история не остаётся ограниченной реальными народами и местами и что, скорее, происходит трансформация (европейского) сознания, связанная с открытием Нового Света, Коперниканской революцией и «пространственной революцией», которая «влечёт за собой изменение в понятиях пространства, охватывающих все уровни и области человеческого существования». «Не будет преувеличением утверждать, — пишет он, — что все сферы жизни, все формы существования, все виды человеческой творческой силы, искусство, наука и техника участвуют в новом понятии пространства». Это даже становится основой западного рационализма, который «неудержимо наступает» и разрушает «средневековые формы человеческого общежития, строит новые государства, флоты и армии, изобретает новые машины, подчиняет неевропейские народы и ставит их перед дилеммой: либо принять европейскую цивилизацию, либо опуститься до статуса лишь колониального народа».

Однако проблемно, неполно и тенденциозно Шмитт предвосхищает опыт глобализации для «где-то-людей» Гудхарта, для которых привязанности к нации, семье, собственности и белизне мобилизуются как политически реакционная формация. В обоих описаниях отсутствует ядовитая смесь нигилизма, фатализма и ресентимента с неолиберальными атаками на социальное и политическое и возвеличиванием рынков и морали, которую обрисовывает эта книга. Испуганные утратой ценностей и благ, до сих пор обеспеченных «номосом земли», эта часть населения ярится против светских космополитов, ориентированных на использование вместо владения и принимающих расовую неопределённость, политическую текучесть, «семьи по выбору», безбожие, открытые границы, спекуляцию, виртуальную социальность и бескорневость повседневной жизни. «Где-то-люди» цепляются за почву, даже если она засажена пригородным газоном, опустошённым засухами и наводнениями от глобального потепления, завалена атрибутикой вызывающих зависимость обезболивающих и соседствует с рушащимися школами, заброшенными фабриками, безнадёжным будущим. Семьи становятся пустыми оболочками, собственность и сбережения исчезают, браки шатаются и рушатся, депрессия, тревога и другие формы психических заболеваний повсеместны, религия коммерциализируется и превращается в оружие, а патриотизм сводится к ксенофобской поддержке войск в бесцельных, бесконечных войнах и бесполезных, но эффектных пограничных баррикадах. Нация, семья, собственность и традиции, воспроизводящие расовые и иные привилегии, смертельно раненные деиндустриализацией, неолиберальной рациональностью, глобализацией, цифровыми технологиями и нигилизмом, сводятся к аффективным остаткам. На сегодняшний день эти остатки активировались в основном правыми. Какие виды левой политической критики и видения могли бы достучаться до них и преобразовать их?