Читать книгу - "Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк"

— страх. Его можно назвать заботой, ответственностью, защитой, порядком, долгом. Можно всю жизнь таскать его в кармане и говорить: это не страх, это обстоятельства.

— Мама знала? — спросила Света.

— Думаю, нет. Или знала кусками. Или делала вид, что не знает. У нас в семье это считалось интеллектуальной деятельностью.

Он перевернул ещё страницу. Там был вложен старый чек почтового перевода, выцветший до состояния музейной пыли. Получатель: Сазонова Н. В. Год. Сумма. На обороте отец написал: «Вернулось. Адрес выбыл». Выбыл. Как товар. Как поезд. Как человек из места, где его можно было найти. Андрей представил отца на почте: стоит в очереди, держит бумажку, делает каменное лицо, потому что вокруг чужие люди с посылками, пенсиями, банками огурцов, а у него вернулась дочь. Не дочь даже — перевод. Бумага, на которой написано, что ты снова опоздал.

— Вот адрес, — сказала Света.

Она наклонилась над страницей и показала пальцем. В конце тетради, ближе к последним записям, была пометка: «Лиза? Санкт-Петербург. Ул. Рентгена, 12. Работала в типографии? Проверить. 2019». Ниже другой адрес: «Новосибирск? Академгородок? Курсы графического дизайна. Сазонова Е. В. или Полякова?». Потом: «Тел. не отвечает». Потом: «П. сказал, что у неё ребёнок». Потом три восклицательных знака. Отец не любил восклицательные знаки. Он и радость, наверное, писал бы через точку. Три восклицательных знака рядом с фразой «у неё ребёнок» выглядели как паническая атака Виктора Сергеевича, только в письменном виде.

— У меня может быть племянник, — сказал Андрей.

Слово «племянник» прозвучало ещё более незаконно, чем «сестра». Оно сразу принесло с собой детскую куртку, кашу, игрушки, чужие фотографии, дни рождения, на которых его не было, маленького человека, которому он никто и одновременно почти родственник. Андрей почувствовал себя вором, который поздно пришёл в дом и обнаружил, что там уже выросли дети.

— Может, — сказала Света.

— Ты умеешь говорить так, чтобы не добивать.

— Я училась на тебе.

Он усмехнулся, но улыбка быстро сдохла. В тетради была вложена фотография. Маленькая, напечатанная на домашнем принтере, мутная, с полосами. Женщина лет тридцати пяти стояла у какого-то павильона с вывеской «Печать. Фото. Копии». Тёмные волосы, собранные в хвост. Усталое лицо. Узкие плечи. Рядом мальчик лет восьми в шапке с динозавром показывал в камеру язык. На обороте отцовским почерком: «Лиза? Артём? 2020. Через старый профиль Н.» Андрей долго смотрел на женщину. Пытался найти в ней отца. Себя. Нос? Подбородок? Взгляд? Но в чужих лицах родство не появляется по требованию. Смотришь, ищешь доказательства крови, а видишь просто человека, который стоял у павильона в плохой день и не знал, что какой-то мужчина потом будет дрожать над её фотографией на кухне своей бывшей жены.

— Она похожа на тебя, — сказала Света.

— Не надо меня утешать.

— Я не утешаю. У вас одинаковое выражение: будто мир должен вам денег, но вы стесняетесь выставить счёт.

Андрей присмотрелся. Да. Возможно. Женщина на фото смотрела не зло и не грустно, а так, как смотрят люди, которые привыкли рассчитывать на себя, но каждый раз в последнюю секунду всё равно надеются, что кто-нибудь поможет. Это было семейное. Проклятое наследство Лаптевых: ждать у окна, у телефона, у ячейки, у чужой любви, у понедельника — и делать вид, что ты просто смотришь в сторону.

Телефон завибрировал. Номер Полякова.

Андрей показал экран Свете. Она покачала головой.

— Не бери.

— А если…

— Не бери.

Он не взял. Звонок закончился. Через десять секунд пришло сообщение: «Андрей Викторович, надеюсь, вы понимаете, что некоторые семейные истории лучше не тревожить. Ваш отец это понял слишком поздно».

Света прочитала и сразу сфотографировала своим телефоном.

— И юристу, — сказала она.

— Уже.

Он отправил скрин Ирине Павловне. Ответ пришёл почти сразу: «Не отвечайте. Завтра утром обсудим. Сохраните всё». Потом ещё одно: «И не оставайтесь сегодня один».

Андрей посмотрел на Свету.

— Юрист тоже велит не оставаться одному. У меня ощущение, что все женщины города подписали меморандум.

— Потому что мужчины в таких ситуациях делятся на два типа: те, кто зовёт на помощь, и мёртвые гордые идиоты.

— Тёплая классификация.

— Рабочая.

Он отложил телефон. Поляков не нравился ему всё больше. Не своей опасностью даже. Опасность пока была вежливая, телефонная, почти литературная. Ему не нравилось, что Поляков говорил тем же языком, что и их семейное молчание: «не тревожить», «лучше не надо», «слишком поздно». Так говорят люди, которые очень хотят, чтобы ты сам закрыл дверь и потом всю жизнь считал это зрелостью.

— Я хочу найти её, — сказал Андрей.

— Лизу?

— Да.

Света молчала.

— Что? — спросил он.

— Я думаю, ты хочешь сразу слишком много.

— Конечно хочу. У меня появилась сестра. Это не тот случай, где можно начать с кружки.

— Может, именно тот. Сначала узнать, жива ли она. Потом решить, как писать. Потом не лезть к человеку в жизнь с табличкой “здравствуйте, я ваш брат из семейного подвала”.

— У тебя всё звучит разумно. От этого тошнит.

— Разум часто тошнотворен. Зато меньше похорон.

Она встала, достала из шкафа печенье, поставила на стол. Андрей посмотрел на печенье. Ильино? Светино? Общее? У печенья не было морального статуса, но Андрей всё равно почувствовал к нему ревность.

— Ты можешь не смотреть на еду как на конкурента, — сказала Света.

— Я не смотрю.

— Смотришь. Это печенье. Оно не занимает твоё место.

— А кроссовки?

— Андрей.

— Всё, молчу.

Он съел печенье. Сухое, овсяное, полезное. Кроссовки спокойного человека, видимо, тоже ели спокойное печенье. Это было нечестно. Его жизнь кормила его гороховым супом из термоса и старыми семейными долгами, а Илья ел овсяное печенье в квартире с нормальным светом.

— Я могу остаться у тебя? — спросил Андрей и сразу пожалел.

Света посмотрела на него. Не жестко. Но ровно.

— На диване. Сегодня — да.

— Я не имел в виду…

— Я знаю, что ты имел в виду. И знаю, что ещё не успел иметь в виду, но мог бы начать, если бы я оставила дверь открытой.

Он опустил глаза.

— Прости.

— Не надо извиняться за то, что тебе страшно и одиноко. Надо просто не превращать это в попытку залезть обратно туда, откуда мы оба еле вылезли.

Это была Света. Хирург без наркоза. Но резала чисто.

— Я