Читать книгу - "Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Карло Брилланте"

Эсхила образ у Вергилия отмечен более ярко выраженной жестокостью и коварством, поскольку действия Елены продиктованы не теми же мотивами, которые подтолкнули к убийству Клитемнестру. Даже обезображивание тела Деифоба в этом контексте следует понимать как точную отсылку к древнему литературному образу: Клитемнестра у Эсхила также подвергла тело Агамемнона оскорбительной практике maschalismos[292]. Переосмыслив наиболее темные черты эпической традиции и переработав их, опираясь на фигуру Клитемнестры, какой она утвердилась в трагедии, а не Елены, Вергилий представил полностью отрицательного персонажа, сознательно лишенного того величия, которое отличало образ у Эсхила.

Другое изображение Елены сложилось в произведении, которое широко использовало предыдущие литературные образцы, – «Троянки» Сенеки. В этой трагедии в рамках одной истории раскрываются два эпизода, которые у Еврипида были разделены между «Гекубой» и «Троянками»: смерть Астианакта, сброшенного ахейцами со стен Трои, и смерть Поликсены, дочери Приама, принесенной в жертву на могиле Ахилла[293]. Еврипид затрагивал обе эти темы, но не связывая их с образом Елены. В трагедии Сенеки, наоборот, Елена противопоставляется Андромахе и Гекубе как раз относительно одного из центральных вопросов драмы: объявления о жертвоприношении Поликсены. Она получила от греков задание обманом завладеть молодой дочерью Приама: убедить ее выйти замуж за Пирра, сына Ахилла, одеть ее в греческие одежды и привести на могилу героя. Описание персонажа полностью основано на стратегии, которую она использует для осуществления этого плана. Если бы она была троянской пленницей, ее могли бы принести в жертву по решению ахейцев, как это происходит у Еврипида. Сенека же предпочитает ввести мотив, взятый из истории Ифигении – дочери Агамемнона, предназначенной для жертвоприношения, чтобы позволить греческому флоту отправиться из Авлиды. Этот элемент был ловко использован в драме, чтобы сопоставить Елену, изображенную в привычной роли изменницы, виновной во всех несчастьях, с целомудренной и невинной Поликсеной. Такой контраст был не совсем новым: уже в «Гекубе» Еврипида сравниваются обе женщины, когда главная героиня пыталась парадоксальным образом убедить Одиссея, что для могилы Ахилла в качестве жертвы больше подходит Елена, а не Поликсена[294]. Однако у Сенеки противопоставление стало неотъемлемой частью действия. Доверив Елене задачу убедить Поликсену, он достиг еще одного результата: предложил дальнейшую версию двойственности персонажа, несущего несчастья и смерть, даже выступая с предложением свадьбы. Неудивительно, что именно Андромаха высказывает такое мнение[295], однако примечательно, что первый раз это встречается в словах самой Елены: «Для тех, чей брак безрадостен и пагубен, / Кто ждет убийства, крови, стона смертного, / Обряд Елена правит всех достойнее»[296] (ст. 861–863). Если склонность к двуличию и предательству напоминают черты персонажа Вергилия, то способ выражения этих элементов в драме обнаруживает совершенно новые теденции. С первых стихов Елена заявляет, что, рассказав о браке с Пирром, она вынуждена причинить вред троянцам (ст. 864 и далее). Далее она действует не слишком уверенно, смиряясь с ролью, которую ей навязывают обстоятельства. Намеченная жертва Поликсена изображена сестрой Париса (ст. 867), почти родственницей, особенно если учесть, что Елена все еще связана с троянским супругом, о котором может плакать только тайно (ст. 908 и далее). Поэтому она покорно исполняет свое задание, убежденная, что, по сути, решение ахейцев будет лучшим и для девушки: «Пусть верит лжи: быть может, легче будет ей. / Нет лучше смерти, чем без страха смерти смерть» (ст. 868 и далее). Такое отношение не только к Поликсене, но и к другим троянским женщинам кажется довольно необычным: тот тип персонажа, который утвердился в греческой трагедии, еще узнаваемый в «Энеиде», предстает полностью сосредоточенным на себе, равнодушным к судьбе тех, кто был близко долгие годы. В прошлом полагали, что и героиня Сенеки испытывает схожие чувства: должно быть, Елена уже достигла соглашения с ахейцами, что предусматривало ее спасение в случае исполнения их плана, и уже на этом этапе ее судьба полностью отличалась от троянских женщин[297]. Однако эта гипотеза не подтверждалась в драме: в словах, обращенных к Андромахе, Елена намекает на суд, который ее ждет, где Менелай решит ее будущее (ст. 922–924). В любом случае героиня не пользуется вновь обретенным доверием ахейцев и не пытается извлечь выгоду из нового положения. В этом смысле показателен тот факт, что в момент исполнения плана она, с одной стороны, в точности передает просьбу Пирра о браке, с другой – в послании содержится столько двусмысленностей, которые наглядно показывают, насколько мало у нее убежденности при выполнения порученного задания:

Краса и гордость племени ахейского,

Тот, кто царит над пашнями Фессалии,

Желает взять тебя женой законною.

Тебя Тефия, и богинь подводных сонм,

И кроткая царица волн мятущихся

Фетида назовет своей, с Пелеем ты,

С Нереем породнишься, Пирру став женой.

Смени одежду скорби платьем праздничным,

Забудь о плене: дай рукой умелою

Я расчешу всклокоченные волосы,

Быть может, беды более высокий трон

Тебе сулили. Многим был на пользу плен[298].

В момент, когда она открывает Поликсене, кто попросил ее руки, Елена ссылается на Пирра как на самое великое украшение «племени ахейского» (ст. 876); но такое же выражение можно использовать по отношению к Ахиллу, величайшему фессалийскому герою, который принял участие в Троянской войне. Утверждая, что Поликсена станет невесткой Пелея и Нерея (ст. 881 и далее), она намекает как на Пирра, так и на Ахилла: термин «невестка» (nurus), обозначающий как жену сына, так и жену внука, одинаково подходит как для Ахилла, так и для Пирра[299], но первое из двух значений в отрывке, где упоминались Пелей и Нерей, кажется более естественным. Не менее показательна отсылка на один конкретный момент из брачного ритуала: волосы невесты по римской традиции укладывались наконечником изогнутого копья (caelibaris hasta), что в этом контексте приобретает значение предвестника смерти[300]. Эти слова, показывая желание персонажа уклониться от порученного ей задания, представляют собой форму отказа и, следовательно, также демонстрируют и уважение к жертве, к которой они обращены. Но слова Елены кажутся двусмысленными в том числе и в другом значении: смутно намекая Поликсене на ее судьбу, отличную от той, которую она описывает напрямую, она дает девушке возможность догадаться о радикальной перемене собственного положения, из-за чего та избежит участи других троянских женщин, какой бы эта участь ни была. В следующих строках после противостояния Гекубе Елена не колеблясь нарушает первоначальный план и раскрывает, какой удел ожидает Поликсену. Она настолько разделяет это чувство, что желает себе такой