Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Потом вслепую протянула руки, нашла мои напряжённые, грязные пальцы, крепко сжала их своими изодранными ладонями и тут же отпустила.

— Спасибо, Марк.

— Сочтёмся в расчётный день, — буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я потянулся свободной рукой к поясу, отцепил флягу и бережно вложил её в ладони Сандры. — Пей. Там осталось четыре полных глотка. Все твои.

Она жадно нащупала пальцами деревянную пробку и вдруг замерла, так её и не вытащив.

— А ты?

— А я сегодня уже пил.

Это была почти правда. Целой порции воды я сейчас просто не мог себе позволить. У нас впереди ещё слишком много интересного.

— Пей давай, — сказал я строже. — У нанятых работников законное довольствие. Уговор есть уговор, начальство не обманывает.

Она с усилием вытащила пробку и выпила все четыре глотка. Медленно, смакуя каждую каплю. Между глотками она опускала флягу, держала её у самых губ и не торопилась, хотя было прекрасно видно, как сильно у неё дрожат руки от пережитого напряжения. Вода быстро кончилась. Металлическая фляга стала пустой, гулкой и пугающе лёгкой.

— Хорошая фляга, — сказала Сандра, задумчиво проводя тонким пальцем по глубоким вмятинам на боку. — Тяжёлая, армейская. Чья была?

— Шестьдесят восьмого. Это тот самый ребёнок из вагонов. Он сидит там, у венца. Дошёл до воды, но у него не хватило сил, чтобы открыть тугую крышку.

Сандра медленно повернула лицо к тому месту, где в темноте сидел мёртвый мальчик, и почти торжественно наклонила голову. Поздоровалась она с ним или попрощалась — я не знаю. Спрашивать я, разумеется, не стал. После целой недели в абсолютной темноте, полной шуршащих тварей и постоянного ожидания смерти, мёртвые дети у неё явно стояли в списке личных страхов где-то очень далеко, сильно ниже жажды.

— Показывай свою плиту, — сказала она, убирая пустую флягу от лица. Голос у неё опять стал сухим, собранным и деловым. Слезли с печки — пора работать. — Рычаг у тебя есть. Я прекрасно слышала, как ты его вчера сюда тащил, ругаясь на всю улицу.

— Ты слишком много слышала.

— Всё только полезное. А бесполезное ты и сам постоянно вслух рассказываешь.

Я усмехнулся, полез за пазуху и вынул последнюю сушёную полоску жёсткого скорпионьего мяса. С усилием разорвал неподатливые волокна пополам и протянул ей половину.

— Довольствие, часть вторая. Жуй. Это, между прочим, тот самый большой, что тут жил до нас и держал весь этот район.

Она взяла кусок, недоверчиво понюхала сухой, резкий хитиновый запах.

— Ты один убил большого?

— Ну да. Он имел наглость стоять между мной и водой.

— Михель у нас на таких обычно ходил втроём. И с длинными копьями.

— У вашего Михеля были роскошные условия: трое мужиков и копья. У меня в наличии был только тяжёлый камень и исключительно паршивое настроение.

Сандра вдруг издала короткий, странный звук. Смех. Тихий, хриплый, совершенно непривычный для неё. И от этого звука у меня в пробитой груди вдруг стало на какой-то жалкий миг легче. И я тут же, по старой въевшейся привычке, разозлился на себя за такую непозволительную роскошь. Легче ему стало, посмотрите на него. В Песках. В темноте. С пустой флягой и перебитой рукой.

Я уже открыл рот, чтобы рассказать ей про чёртову плиту, про вырубленные каменные клинья и про то, как мне не хватило всего полпальца выигрыша, чтобы сдвинуть неподъёмную крышку тайника.

Гнездо за нашей спиной внезапно замолчало.

Громкий скрежет хитина, шорох пересыпаемого песка и сухое тиканье двенадцати тварей оборвались в один единственный миг. Словно кто-то огромный и невидимый накрыл колодезный двор глухим колпаком. Я резко обернулся. Песок у венца лежал идеально гладкий. Ни следа, ни бугорка, ни бороздки. Двенадцать скорпионов одновременно, в глухой панике ушли глубоко под землю и затаились.

— Сандра, — выдохнул я.

— Тихо.

Она мгновенно подняла руку, призывая к молчанию. Лицо её стало дальним, отстранённым, превратившись в нечитаемую маску. Одно ухо она повернула к каменной плите, вслушиваясь в еле заметную вибрацию, идущую из глубины двора.

— Большой, — прошептала она одними побелевшими губами. — Тяжёлый… нет. Он не шагает. Он скользит. Песок под ним молчит, просто сминается. Он сам шуршит. Идёт очень широко.

У меня разом пересохло во рту. Я уже знал, кто это. Я сам видел результаты этой аккуратной, пугающей работы: стёртые под ноль следы, идеально выметенный, как огромной метлой, двор, широкую глаженую полосу, тянущуюся через всю чёрную пустыню. Уборщица. Она услышала мой дурной крик и теперь возвращалась домой, чтобы навести здесь свой порядок.

— Далеко? — Я судорожно потянулся за тяжёлым железным рычагом.

Сандра поднялась с камня одним плавным, неуловимо быстрым слитным движением и безошибочно нашла в темноте мою руку. Пальцы у неё были ледяные.

— Было далеко, — сказала она. — Уже нет.

Глава 9. Стон камня

Шуршание накатывало со спины, плотное и ровное, как вода в пробитом трюме. Бежать было некуда и, по-хорошему, поздно. Я оглянулся на улицу, из которой мы только что ввалились в этот двор: тьма там уже шевелилась, вылизывая булыжники с методичностью голодной собаки. До того момента, как эта тварь выкатится к нам, оставалось вдохов двадцать. Ну, тридцать, если у неё короткие ноги. Если у этой штуки вообще есть ноги, в чём я сильно сомневался.

Двор, в который мы влипли, лежал открытый и голый, как разделочная доска мясника. Дома вокруг скалились чёрными проёмами выбитых окон, и соваться в эту черноту с перепугу было самым верным способом узнать, кто там доедает предыдущих постояльцев. Посреди двора торчал низкий каменный колодец, наглухо заваленный круглой плитой, да у самой стены жалась длинная корытообразная поилка. Вот и вся местность. Выбирай, как говорится, где принимать смерть: на ровном месте или с легким живописным уклоном.

— Куда? — одними губами, не выдавая голоса, спросил я.

— Никуда. — Сандра не спрашивала, она уже тянула меня за здоровую руку вниз, к поилке. — Он берёт песок. Камень ему не… не знаю. Камень он не трогал ни разу. Ложись и стань камнем.

Копьё за спиной было сейчас мёртвым грузом, и я это знал куда лучше неё. Я уже пробовал свою удачу на зуб — там, в пустыне, у стёртой полосы: ткнул жалом в этот ползучий тёмный край со всей дури. Остриё ушло в пустоту, не встретив ровным счётом ничего, кроме холодного сопротивления. Подол нельзя проткнуть. Нельзя ударить, рассечь или отогнать матом. От него можно было только спрятаться — вжаться, слиться, стать камнем, как она и сказала. Потому что камень он почему-то не жрал.

Легко