Читать книгу - "Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов"

класса. Хан поднялся с улыбочкой, пошел к двери, а на пороге обернулся, посмотрел на Люцию Муратовну и сказал: «Муратовна Люция – души моей конституция» – и послал ей воздушный поцелуй. Теперь Хан всем говорит, что он любит Люцию и даже предлагал ей пожениться. Ну клоун! Вернее, шут…

А однажды он подошел ко мне и спросил. Нарочно подошел на перемене, когда я не один был, рядом Баллон стоял и трепался с Утяшевым. И еще кто-то был, не помню. И вот подходит Хан, улыбается и спрашивает меня: «Ты с Лизой своей трахаешься?» Он все рассчитал. Мне неудобно будет сказать в отношении Лизы перед всеми «да». А «нет» тоже прозвучит глупо, если судить уже по-пацански. «Вот Славка никогда не врет, я его за это уважаю!» Это он уже всем говорит и повторяет свой вопрос. Я только миллиметр не достал кулаком до его подбородка. Потому что он был готов уже, напружинился. Он увернулся. А я не стал кидаться второй раз. Много чести.

Поэтому не удивительно, что время от времени у кого-нибудь возникает желание дать Хану по морде.

Хан и сам может подраться, но это редкость. Поэтому мы все удивились, когда однажды, после третьего урока, на перемене разразилось настоящее побоище между Захаром Утяшевым и Ханом. Они бились прямо насмерть. Повалили на пол несколько цветочных горшков, снесли со стены доску почета и катались по полу среди земли и осколков. Лупасили друг друга так, что мы даже кинулись их разнимать, но не смогли, пока на крик Бурёны не прибежал наш физрук Арсен Миносович.

Ну, ладно, подрались пацаны и подрались, но странно, что никто из них, ни Хан, ни Утяшев, не стал объяснять причину драки. Ну, понятно, директору не сказать, но нам… Хан посмотрел на меня молча, когда я спросил его:

– Че ты его?

– Ниче.

И все. Ни слова больше не сказал.

Произошло это как раз на другой день после того, как арестовали Деда.

Я сначала думал, что его арестовали в связи с кражей компьютера из нашей школы. Но потом узнал, что тут нет никакой связи. Она только в голове у меня установилась. Так бывает, когда два события идут рядом, они сами связываются. Это еще Шопенгауэр отметил.

Захар парень хмурый. Я раньше не упоминал, как-то к слову не пришлось, но он до восьмого класса учился и жил в детском доме. Потом его усыновили и отдали в нормальную школу, ну, то есть в эту. (Она хорошая считается и, по правде сказать, лучше той, где я учился раньше.) Но повадки у него остались тяжелые. У Захара спрашивать бесполезно, он вообще по жизни неразговорчивый. Но мы все-таки с ним вместе на тренировки ходим два раза в неделю. Вот я и спросил, чего они с Ханом не поделили.

– Ничего мы не делили. Что мне с ним делить? Я просто сказал, что его брательник, по ходу, заднеприводный.

– В смысле голубой? С чего ты решил?

– А то по нему не видно?

Мы шли рядом вдоль фонарей. Я подумал и сказал:

– Я как-то не заметил. И это, в принципе, его дело.

Захар высунул из капюшона свою носатую физиономию.

– Таких убивать надо! – сказал он так, будто собирался начать с меня. Хотя я и ни при чем.

– А за что его посадили, ты не знаешь? – спросил я.

– За убийство и посадили.

Я не поверил даже.

– Че ты удивляешься? Он человека сбил на машине. У них вся семья – придурки.

Вообще Хан с Утяшевым хоть и вечные враги, а похожи. У Хана все вокруг считается говно, а у Утяшева все вокруг придурки. Это называется нигилизм. У Хана он распространяется на предметы, явления и понятия, а у Захара – на людей. Как я дружу с ними обоими, это «уму непостижимо». К Хану вообще в школе относятся с симпатией, он прикольный, а Утяшева чмырят, чувствуют в нем чужое, грубое. Особенно девчонки его не любят. Прозвали «47 хромосом», типа даун. Хотя у нас и без него гопоты своей хватает. Но в нем что-то особенное. И он как волк на всех смотрит. И здесь даже, на секции, его тоже не любят. Стараются в спарринг с ним не становиться. Я так думаю, ему с рождения не везет. Сначала его родные родители не полюбили, сдали в детский дом, вот дальше и пошло уже само. Как я себе представляю. А от этого он сам стал всех не любить, и эта его нелюбовь отражается, как в зеркале, против него самого, и он за это снова никого не любит. Его представления о мире рождают волю к нелюбви и тем самым эти представления еще раз подкрепляют, как сказал бы Шопенгауэр.

– Почему придурки? – спросил я Утяшева.

Но запас разговорчивости у него кончился.

– По жизни, – ответил он.

Я знаю, что родители Хана вроде занимаются бизнесом. Втюхивают народу какие-то китайские товары, чудодейственные снадобья, которые помогают от всего на свете. У Хана дома целый склад этого барахла. Он даже нам всем подарил по тюбику зубной пасты «Тяньши». Да! Точно, вспомнил, как она называется. Папа сказал мне, что это такая сетевая пирамида типа гербалайфа. Я спросил его, что такое «сетевая пирамида гербалайфа». Но ему было некогда. «Народ дурить», – ответил он, и все. Понемногу у меня в голове складывается сама собой картина экономической географии. Мой папа продает китайцам лес, они делают из него свою «Тяньши», чтобы потом родители Хана могли дурить у нас народ. Это макроэкономика. Баллон всегда сдавал пустые бутылки своих предков и покупал пивас. Это внутренний товарообмен. Папа дает мне деньги, это инвестиции. Я не помню никогда толком, куда я их потратил. Это вообще черт его знает что. Ну, не в этом дело. В общем, у Хана дома целый склад этой шняги. Зубная паста, таблетки, шампуни, какие-то электроприборы, которые от всего лечат. «Вот этот в жопу надо засовывать», – весело сказал нам Хан, показывая какой-то аппарат со шлангом. Короче, один раз Дед, старший брат Хана, то ли проспорил кому-то, то ли проиграл, в общем, попал на деньги; взял и вывез чуть ли не весь этот арсенал в качестве уплаты долга. Родители были в ужасе, подсчитывали убытки. Но в тот же день Дед вернулся обратно со всей этой дребеденью в коробочках и вдобавок с разукрашенным табло. Товар не пошел. Дед сказал по этому поводу, что его весь надо засунуть в жопу. Тогда еще Артур с