Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Книга седьмая - Павел Барчук"

шагнул навстречу. Я молча покачал головой, намекая вахмистру, что все вопросы следует задавать на улице. Он сразу понял.

Мы спустились по мраморной лестнице, миновали часовых. Я остановился возле крыльца, к пролетке не торопился. Это был напряженный разговор, нужно проветрить голову.

— Ну как, Пал Саныч? — Тимоха встал рядом, заглянул мне в лицо. — Сговорились?

— Пока не знаю, — ответил честно, — Поглядим. Бао взял день на раздумье.

Вахмистр насупился. Он не знал, что именно я предложил китайцу, но при этом вопросов не задавал. Его больше расстроил ответ сановника. Тимофей привык, чтоб у «его сиятельства» всё выходило чётко, с первого захода.

— Дык это… а ну как откажет? — хмуро спросил казак.

— Не откажет. Ему наша договоренность выгодна.

Помолчал, глядя, как Ерёма разворачивает Марусю к крыльцу. Потом усмехнулся.

— Зато один плюс уже есть, Тимоха. Верный. В ближайшие сутки мы точно узнаем, кто на лесопилке доносит Бао.

Глава 17

Обратная дорога вышла молчаливой, но слегка напряжённой.

Я сидел, погрузившись в свои мысли, и всячески игнорировал спектакль, который разыграл передо мной Тимофей. А он, чего уж скрывать, развернулся по полной.

Пластун устроился рядом и так активно сопел в две ноздри, что Маруся несколько раз сбивалась с шагу. Мой верный вахмистр всем видом изображал глубоко оскорблённого человека. Причина была предельно простая — его сиятельство не пожелал рассказать Тимофею страшную тайну, видать, не доверяет. Когда мы стояли у крыльца управления, я обронил про крысу, но развивать эту тему не стал. Поторопил казака — мол, время позднее, пора возвращаться.

На самом деле говорил совершенно искренне. После бурной ночи чувствовал себя совершенно разбитым, тупо хотел добраться домой, лечь и выспаться. Это первое. Второе — в двух словах ничего Тимофею и не объяснил бы. Когда у нас закрутилась вся эта эпопея со стукачом, казак как раз лежал в лазарете раненый. То есть самое основное он пропустил. Ему надо рассказывать с самого начала, подробно, а не впопыхах под носом у гвардейцев.

В общем, Тимоха пребывал теперь в абсолютно расстроенных чувствах и всячески пытался вызывать у меня чувство вины.

Раза три он открывал рот, намереваясь снова завести разговор, но тут же закрывал обратно. Понимал, если я сказал «позже», значит, до того момента, пока сам не заговорю, ни черта не выйдет.

Мы подъехали к лесопилке, ворота открылись почти моментально, караульные сразу опознали князя, и пролётка вкатилась во двор.

Ерёма спрыгнул первым, подхватил вожжи, тут же начал бормотать кобыле что-то ласковое. Как всегда. Возница у меня к лошади прикипел крепче, чем иной мужик к жене.

— Распрягай да ступай отдыхать, — бросил я ему, слезая на снег. — Завтра поедем по делам рано, утром будь готов.

— Понял, ваше сиятельство, — отозвался Ерёма, не оборачиваясь.

Я оглянулся на грустного Тимофея, поманил его пальцем.

— Идём уже, актёр погорелого театра. Побеседуем.

Вахмистр моментально преобразился, в глазах появился блеск. Уныло опущенные плечи снова браво расправились.

Мы вошли в контору, поднялись на второй этаж. В кабинете я первым делом задёрнул занавеску, потом выглянул в окно, крикнул Селиванову, чтобы кто-нибудь принёс нам чаю. Мороз на улице снова крепчал, и пока ехали домой, я немного подмёрз.

Через десять минут появилась Дарья. Она принесла кипяток, заварку и чашки. Я как раз успел снять шубу, переодеться в «домашнее», а Тимоха раскочегарил печку.

Как только кухарка покинула комнату, я тихонько подошёл к двери, приоткрыл её немного и выглянул в коридор. Пусто. Плотно закрыл дверь. Вернулся к столу, Тимохе кивнул на стул, чтобы он сел поближе.

Вахмистр следил за этими манипуляциями с нарастающей тревогой. Едва устроился на стуле, сразу завёл песню:

— Пал Саныч, вы меня пугаете. Чего за секреты такие, что аж за дверью проверяете?

— Сейчас всё узнаешь, Тимофей. Разговор долгий, невесёлый. Слушай и не перебивай, пока не закончу.

Вахмистр поёрзал на месте, положил лапищи на колени. Приготовился.

— У губернатора Бао есть свой человек. Здесь. На лесопилке.

Тимоха пару секунд смотрел мне в глаза, а потом с чувством, смачно, выругался. Я поднял ладонь — молчи.

— Не перебивай, сказал же. Так, по порядку. Откуда пошло. Ты тогда в беспамятстве лежал, после ранения, а я в «Модерне» с губернатором встречался. Разговор вышел тяжёлый, напряжённый. Вот там-то у меня первое подозрение и появилось. Бао знал про ту бумагу — помнишь, список фальшивых предателей, куда мы с Михаилом вписали его имя. Знал ещё до того, как Дин Сян хоть что-то успел с ней сделать. А про ту бумагу, Тимофей, было известно ровно двоим. Тебе да грузину. И всё. Больше ни одной душе.

Вахмистр насупился, глухо повторил:

— Двое…

— Именно. Сразу скажу, в тебе я не усомнился ни на секунду, даже мысли такой не было. С первого дня ты рядом, собой рискуешь ради моего благополучия. Причины продаться у тебя нет и быть не может. Остаётся Михаил. Он появился уже тут, в Харбине, год неведомо с кем водился. Вот на него подозрение и легло.

Я помолчал, отхлебнул чаю.

— А на крестинах Бао всё это подтвердил. Прижал я его превосходительство — спрашиваю, откуда, мол, узнали про японскую бумажку. А он усмехается и говорит: есть, князь, у меня на вашей лесопилке человечек, который аккуратно относит мне всё, что видит и слышит. Но, говорит, имя вам не скажу. Нынче у нас дружба. А завтра…

Я замолчал. Продолжение было понятно без слов.

— Как в воду глядел, — хмыкнул вахмистр. Потом снова нахмурился, посмотрел на меня расстроенно. — И что думаете? Неужто правда Михаил?

— Не знаю, Тимоха. Не знаю. Но был ещё один эпизод. Пока ты лежал в лазарете, приключилась такая история. Отпросился Михаил в город — сказал, знакомый помер, надо проститься. А Гастон в тот вечер за ним шёл. По моей просьбе. И привёл наш грузинский князь лягушатника не на похороны, а в кафе на Китайской. «Волга». Там Манджгаладзе встречался с неким человеком, передал ему свёрток. Что за свёрток — чёрт его знает. Я велел Гастону только наблюдать, не вмешиваться. С тех пор Михаил под большим подозрением.

Вахмистр слушал, и лицо у него делалось всё темнее.

— Дык чего ж вы его до сих пор… — Он стиснул кулак. — Я б давно из него душу вынул.

— Вот потому и не сказал тебе раньше. Надо предателя поймать за руку. А у нас пока никаких фактов не имеется. Доказательств нет. Взять того же Михаила. Одна встреча в кафе — ещё не измена. Гастон сам, когда докладывал, засомневался. Сказал, грузин и этот господин сидели за вином долго, обстоятельно, будто дело обсуждали. Михаил ни