Читать книгу - "Будетлянин науки. Воспоминания, письма, статьи, стихи, проза - Роман Осипович Якобсон"

прописной буквы. Но западный футуризм двулик: с одной стороны, им впервые осознана тавтологичность предыдущей формулы – «мы во имя красоты нарушаем все законы», из чего следует, что история каждого нового течения в сопоставлении с предшественником есть узаконение противозакония и потому, казалось бы, санкции уже быть не может, раз вместо декретированной новой красоты – сознание частности, эпизодичности. Казалось бы – впервые научные, историчные

футуристы, именно в силу историчности наотрез отвергающие прошлое, не могут создать нового закона, а между тем, с другой стороны, западный футуризм во всех своих разночтениях тщится стать художественным направлением (1001-ым). «Классики футуризма» – это оксюморон, исходя из первой концепции футуризма; тем не менее он к классикам либо к нужде в них пришёл. «Один из бесчисленных измов», – сказала критика и нашла ахиллесову пяту. Потребовалось новое выделение – «проявленье, параллельное релятивистским философиям текущего момента, – не аксиома», как заявил один из застрельщиков – литератор Гюльзенбек7. «Я против системы; приемлемейшая система – не иметь решительно никакой», – присовокупил другой застрельщик – французский румын Цара8. Следуют боевые кличи, повторяющие Маринетти: «Против всего, что мумии подобно и прочно сидит». Отсюда «антикультурная пропаганда», «Bolshevism in art»9. «Позолота слезает. Французская – как всякая другая. Если вы дрожите, милостивые государи, за мораль ваших жен, за спокойствие ваших кухарок и верность ваших любовниц, за прочность вашей качалки и ваших ночных горшков, за безопасность вашего государства, вы правы. Но что поделаешь? Вы гниёте, и пожар начался» (Ribemont-Dessaignes)10.

«Я громлю, – восклицает Цара с немного андреевским пафосом, – черепные коробки и социальную организацию: всё деморализировать»11.

Требовалось окрестить это «бессистемное» эстетическое буйство, «фронду великих международных художественных течений», по выражению Гюльзенбека12.

В 1916 году нарекли – «дада». Имя с последовавшими комментариями разом выбило из рук критиков главное оружие – обвинение в шарлатанстве и надувательстве. «Футуризм воспевает», – писал Маринетти, – и следовали столбцы предметов, воспеваемых футуризмом. Критик брал футуральманах, листал и выводил: не нахожу. Футуризм заключает, футуризм несёт, футуризм таит, писали идеологи, заражённые символистской эзотерикой. – Не нахожу. Обманщики! – отвечал критик. Футуризм – искусство будущего, – размышлял он же, – ложь! Экспрессионизм – выразительное искусство – лгут! Но «дада» – что означает «дада»? – «Дада ничего не означает», – наперебой забегали дадаисты. «Ничем не пахнет, ничего не значит», – загибает дада-художник Пикабиа армянскую загадку13. Манифест дада предлагает гражданам творить мифы о сути дада. «Дада будирует мысль, каждый создаёт по этому поводу свою драматическую интригу»14. Манифест сообщает любителям этимологии, что негры называют «дада» – хвост священной коровы, в какой-то области Италии «дада» означает «мать», по-русски «да» – утверждение и т. д. Но «дада» не связано ни с тем, ни с другим, ни с третьим. Это просто кинутое в европейский оборот бессмысленное словечко, которым можно жонглировать a l’aise, примышляя значения, присоединяя суффиксы, создавая сложные слова, производящие иллюзию предметности: дадасоф, Дадаяма15 и т. п.

«Слово дада выражает интернациональность движения», – пишет Гюльзенбек16. Самый вопрос, что такое дада, – «недадаистичен и отзывает ученичеством», отмечает он же17. Чего же хочет дада? – «Дада ничего не хочет»18. «Я пишу манифест и ничего не хочу, и я из принципа против манифестов, и вообще же я против принципов», – декларирует Тристан Цара19.

В чём – в чём, но в бесчестности, укрывательстве и игре на мелок дада не обвинишь. Дада честно усматривает «ограниченность своего бытия во времени»20, исторически релятивирует себя, по собственному выражению. Меж тем первый результат установления научного взгляда на художественное выражение, иначе говоря – обнажения приёма – вопль: «Старое искусство умерло» или «Искусство умерло» в зависимости от темперамента вопящих. Первый клич брошен футуристами, откуда «vzve le futuf», второй не без оговорок брошен дада, – какое же дело им – художникам – до будущего – «a bas lefutuf». Так импровизатор из рассказа Одоевского, получив дар

обнажающего ясновидения, – кончает жизнь шутом в колпаке, черчущим заумные стихи21. Обнажение приёма остро как обнажение, уже обнажённый приём – вне сопоставления a la longue пресен. Первично-обнажённый приём обычно оправдывается и регулируется так называемыми конструктивными законами, но, напр., путь от рифмы через ассонанс к установке на любое звукосоотношение ведёт к объявлению счёта из прачечной поэтическим произведением22. Дальше – буквы, в произвольном порядке наудачу настуканные на машинке, – стихи, мазки по холсту обмакнутого в краску ослиного хвоста – живопись. От вчерашнего культа «сделанных вещей» (напр., утончённого ассонанса) к воззванию дада: «Дилетанты, восстаньте против искусства» и поэтике первого сорвавшегося слова (счёт прачечной). Кто дада по профессии? По выражению московского художнического арго – «художники слова». Деклараций у них больше, чем стихов и картин. И, собственно, в стихах и картинах у них нового хотя бы в сравнении с русским и итальянским футуризмом нет. Maschinenkunst Татлина23, вселенские поэмы из гласных, хоровые стихи (симультанизм), музыка шумов, примитивы – своего рода поэтический Берлиц.

Meine Mutter sagte mir verjage die Hühner

ich aber kann nicht fortjagen die Hühner

(Tzara)24

Наконец, пароксизмы наивного реализма. «Дада обладает здравым смыслом и в столе видит стол, в сливе сливу»25.

Но не в этих вещах дело. И дада это понимает. «Дада – не художественное направление», – говорят они. «В Швейцарии дада за абстрактное (беспредметное) искусство, в Берлине – против». Важно, что, покончив с принципом легендарной коалиции бессодержательных форм и содержания, через осознание насилия художественной формы, приглушение живописной и поэтической семантики, через цвет, фактуру беспредметной картины как таковые, resp. через фанатическое слово заумных стихов как таковое мы приходим в России к голубой траве первых октябрьских торжеств26, а на Западе – к недвусмысленной дадаистской формуле: «nous voulons nous voulons nous voulons pisser en couleurs diverses»27. Окраска как таковая! Только холст заменён, как приевшийся номер аттракциона.

Одним из номеров аттракциона стали для дада поэзия и живопись. Будем честны, поэзия и живопись занимают в нашем сознании непомерно высокое место только по традиции. «Англичане так уверены в гениальности Шекспира, что не считают нужным даже прочесть его», – сказал О. Бердслей. Мы готовы почитать классиков, но читать мы предпочитаем вагонную, детективную, адюльтерную литературу, т. е. ту словесность, где слово наименее сказывается. Достоевского, скользя по строчкам, нетрудно обратить в бульварный роман, недаром его на Западе предпочитают смотреть в кино. Если театры полны, то это больше традиция, чем заинтересованность. Театр мрёт. Цветёт электро. Экран мало-помалу перестаёт равняться по сцене, освобождается от театральных единств, от театральной mise en scene. Своевременен афоризм дада Меринга: «Популярность идеи проистекает из возможности