Читать книгу - "«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер"

Это бестактный вопрос ‹…›”. Белль густо краснеет. “Нет, я буду отвечать. Вы расхваливали мои сочинения. Но если вы их читали, как же вы можете предполагать, что я не отвечу. Ведь именно об этом я столько писал. Я был солдатом шесть лет. Правда, я дослужился только до ефрейтора и мог бы сослаться на то, что был телефонистом и моя винтовка оставалась в обозе ‹…›. Но это не оправдание. Я был солдатом той армии, которая напала на Польшу, на Голландию, на Бельгию и на вашу страну. Я как немецкий солдат входил в Киев, в Одессу, в Крым. И я сознаю личную ответственность за все преступления гитлеровского вермахта. Из сознания этой ответственности я и пишу”. Новая записка. (Курсив Копелева. – А. Н.) “Я был пулеметчиком на тех фронтах, где были вы. И много стрелял. Очень рад, что я не попал в вас”» [Орлова, Копелев: 148, 149]. И Самойлов, и Копелев заносили в свои дневники текст записки явно по памяти.

Продолжением записки стало стихотворение «Я рад, что промахнулся, Генрих Белль…» (1962?). Здесь русский и немецкий (формально – советский и гитлеровский) солдаты молчаливо отказываются стрелять друг в друга, внезапно осознав свое сходство (родство):

Мне кажется, что это были вы,

Такой же, как и я. Почти такой же.

Я понял в этот миг, что мы похожи.

‹…›

Я вдруг почувствовал, что я не вправе

Решать за Бога, жить вам иль не жить

И то, что я не волен вас судить.

То же решение принимает Генрих. Оба выстрела идут мимо «цели»:

И пуля сбила только кисть рябины.

Кровь дерева упала в глубь травы…

‹…›

И просвистела пуля. И опять:

Мне на плечо скользнула кисть рябины,

Кровь дерева упала в глубь травы.

На сей раз, Генрих, промахнулись вы.

[478–479]

Мотив стрельбы в дерево (при имитации стрельбы в противника) восходит к 4-й главе одиннадцатой части («Лесное воинство») романа «Доктор Живаго», где мобилизованный партизанами герой Пастернака во время атаки белых вынужден отстреливаться и, не желая убивать «героически гибнущих детей», метится в обгорелое дерево. Заметим, что в стихотворении, как и в романе, ведется прицельная стрельба. Самойлов, что отражено в его записке по версии Копелева, был пулеметчиком.

Цитата из «Доктора Живаго» здесь важнее автобиографической точности. После боя Живаго обнаруживает в ладанках погибшего красного телефониста и тяжело раненного белого Сережи Ранцевича бумажки с текстом одного и того же «оберегающего от пуль» девяностого псалма (у красного – переписанный от руки с искажениями, у белого» – печатный и «во всей своей славянской подлинности») – отсюда похожесть «я» и «Генриха» у Самойлова. Следующая часть романа Пастернака называется «Рябина в сахаре», а ее заключительный эпизод (доктор, уходя от партизан, обнимает рябину, отождествляемую с Ларой) отзывается в части четырнадцатой, когда Живаго обнаруживает покончившего с собой Стрельникова: «Мелкие, в сторону брызнувшие капли крови скатались со снегом в красные шарики, похожие на ягоды мерзлой рябины» [Пастернак: IV, 332–334, 372, 462].

В главе 2 указывалось, что Самойлов прочел роман Пастернака еще до появления первого русского издания (август 1958-го); см. запись от 29 января 1958 г. [I, 297]. Даже предположение о том, что поэт запомнил роман при первом чтении плохо, а затем не располагал его текстом, не отменяет ориентации стихов о Белле на «Доктора Живаго»: 4-я глава 11-й части была полностью воспроизведена в письме (отказе от публикации) членов редколлегии «Нового мира» Пастернаку (сентябрь 1956 г.), опубликованном в связи с присуждением Пастернаку Нобелевской премии в «Литературной газете» (25 октября 1958 г.) и «Новом мире» (1958. № 11); см.: [Пастернак: pro et contra: II, 102–105]. Членам редколлегии «Нового мира» надо отдать должное: они точно угадали пункт радикального расхождения Пастернака и «их» литературы. Установлено, что герой Пастернака в обсуждаемом эпизоде повторяет действия персонажа фадеевского «Разгрома» старичка Пики, безусловно презираемого автором [Поливанов: 227].

Самойлов продолжает Пастернака: аналогом братоубийственной гражданской войны становится война двух человеконенавистнических систем, неизбежно превращающая в убийц всех, кто в нее втянут. В записи о вечере Белля Самойлов фиксирует лишь одну мысль бывшего врага (сегодняшнего собрата): «Он сказал: в 39-м году немецкая молодежь не хотела войны, не желала воевать. Но ей пришлось идти и воевать. Это наводит на грустные размышления» (последняя фраза – видимо, комментарий Самойлова). Рассуждениям о преднравственности в уже цитированном мемуаре «Горняшка» предшествует рассказ о бое, в котором Давид Кауфман, будущий Самойлов, был серьезно ранен: «Я описал этот день так подробно потому, что в нем были минуты небоязни смерти, и, кажется, прожит он был достойно.

Однако это был день боя и, значит, убийства. Как же можно достойно прожить день убийства?» [ПЗ: 283].

Не удается избежать вины и солдату, который не хотел стрелять в Белля, – как доктору Живаго, который все же попал в нескольких атакующих, в том числе, как полагает сам доктор, в Сережу Ранцевича.

Да, между нами не было войны,

Мы заключили с вами перемирье.

Но только вы и я. Ведь во весь рост

Вставал фашист, вояка и прохвост,

Убийца, освенцимский ницшеанец…

Ровно так же персонаж этот, кем бы он ни был, видит перед собой «вояку, прохвоста и убийцу», «русского варвара» или «жидовского комиссара».

Стреляйте, Генрих! Уступаю вам,

Дарю вам, Белль, свой самый лучший выстрел…

Вы опустили автомат. Увы!

Мне кажется, что это были вы!

Но я не промахнулся, Генрих Белль!

Я выстрелил. И в прорези прицела

Я увидал, как оседает тело.

Немудрено попасть в такую цель!

[479]

Поэт пытается убедить себя, что убил он «плохого» немца. И то, что Белль выжил и стал замечательным писателем, как будто подтверждает такую трактовку. Но только «как будто». Из того, что Белль жив, вовсе не следует ни того, что убитый солдат вермахта был «освенцимским ницшеанцем», ни того, что немцев (или любых врагов – людей иной нации или класса) должно делить на плохих, убивать которых не грех, и хороших. Дважды – в первой и последней строфах – возникающая строка «Мне кажется, что это были вы» указывает на сомнения поэта, а финальное превращение человека (на самом деле неизвестно какого!) в мертвое «тело» заставляет расслышать в последней строке не торжество победителя, но близкую к отчаянию иронию.

Рискну предположить, что двоящееся стихотворение не удовлетворяло автора. То, что оно не печаталось при жизни Самойлова, разумеется, не аргумент – советскую цензуру текст этот пройти не мог, а в последние