Читать книгу - "Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко"

проанализировать специфику психической болезни, выискать конкретные формы, которые ей приписывает психология; затем же – определить те условия, которые сделали возможным это странное положение безумия: психической болезни, несводимой к болезни вообще.

Этим вопросам посвящены две части настоящего исследования:

1) о психологических измерениях психической болезни;

2) о психопатологии как факте культуры.

I. Психологические измерения болезни

I. II. Болезнь и эволюция

В присутствии тяжело пораженного психическим недугом больного в первый момент возникает впечатление об общем масштабном увечье, которое никак не компенсировано: мы видим растерянного субъекта, не способного сориентироваться во времени и пространстве, в поведении которого постоянно проявляются нарушения последовательности и который периодически оказывается вне доступа другого к его вселенной, к своему прошлому и будущему; все эти феномены предполагают описание заболевания в терминах нарушенных функций: сознание больного спутано, затуманено, сужено, фрагментировано. В то же время пустота функций заполняется вихрем элементарных реакций, которые кажутся преувеличенными и как будто усиленными отсутствием других возможностей поведения: усугубляются все автоматизмы повторения (больной отвечает на вопросы эхолалично, у него возникает и бесконечно воспроизводится автоматическое движение), внутренняя речь захватывает всё экспрессивное поле субъекта, и он вполголоса производит бессвязный монолог, ни к кому не обращаясь; наконец, внезапно возникают сильнейшие эмоциональные реакции.

Однако не стоит прочитывать психическую патологию на примитивном языке нарушенных функций: болезнь – это не просто затемнение сознания, затухание какой-либо функции, утеря какой-либо способности. Используя абстрактную систематизацию, психология XIX века предлагала именно такое, исключительно негативное понимание заболевания; семиология каждого из них представлялась предельно простой и ограничивалась описанием утраченных способностей, перечислением стертых воспоминаний при амнезиях, рассмотрением ставших невозможными синтетических операций при расщеплении личности. В действительности болезнь не только стирает, но и подчеркивает; она отказывает в одном, но усиливает другое; сущность болезни не просто в пустоте там, где была функция, но также и в изобилии проявлений, которые приходят на место этой пустоты и заполняют ее.

Какая диалектика сможет объяснить как позитивную, так и негативную феноменологию болезни?

Для начала мы можем отметить, что исчезнувшие и ставшие преувеличенными функции находятся на разных уровнях: исчезают сложные скоординированные операции, сознание с его проявлениями намерения и способностью к ориентации во времени и пространстве, усилие воли, которое затормаживает автоматизмы и управляет ими. Сохраняются и преувеличиваются, напротив, отрывочные и примитивные действия; то есть изолированные элементы поведения, высвобожденные и представленные в бессвязном виде. На место сложного синтеза диалогической речи приходит разорванный монолог; синтаксис, в котором конструируется смысл, разрушается, и остаются разрозненные элементы речи, в которых больше нет двусмысленности, многозначности и скрытых значений; пространственно-временная связность, которая обеспечивает устойчивость «здесь и сейчас», разрушается, и остается лишь хаос последовательных «здесь» и разрозненных «сейчас». Позитивные проявления болезни противопоставляются негативным, как простое – сложному, но также и как стабильное – нестабильному. Пространственно-временной синтез, интерсубъективные взаимодействия, волевые усилия постоянно прерываются феноменами, регулярными, как сон, всепроникающими, как внушение, привычными, как сновидения. Проявления, усиленные болезнью, обладают психологической устойчивостью, которой лишены утраченные структуры. Патологический процесс преувеличивает наиболее стабильные феномены и подавляет наиболее хрупкие.

Наконец, патологически усиленные феномены также наименее подконтрольны усилию воли: больной теряет всякую инициативу до той степени, что для него становится невозможен ответ, предполагаемый вопросом: он может лишь повторить последние слова собеседника; когда же ему случается произвести действие, такое намерение тут же перекрывается автоматизмом повторения, которое тормозит и гасит его. Обобщим: болезнь поражает сложные, неустойчивые и волевые функции и преувеличивает простые, устойчивые и автоматические.

Это различие на структурном уровне дублирует различие на уровне развития. Преобладание автоматических реакций, постоянно прерываемая и беспорядочная последовательность действий, взрывной характер эмоциональных реакций свойственны архаическому периоду развития индивида. Поведение такого типа присуще реакциям ребенка: отсутствие диалогических форм, преобладание монологов без собеседника, эхолаличные повторения вследствие непонимания диалектики «вопрос-ответ»; множественность пространственно-временных координат, вызывающая изолированные эпизоды поведения, в которых пространство разъединено, а моменты времени независимы друг от друга; все эти феномены, единые для патологических структур и архаических стадий развития, указывают на регрессивные процессы в заболевании.

Таким образом, когда в рамках болезни в одном и том же действии проявляются позитивные и негативные знаки, когда болезнь одновременно подавляет и преувеличивает, это происходит в той мере, в которой, возвращая больного к ранним этапам его развития, она стирает позднейшие приобретения и восстанавливает те формы поведения, которые в норме оказываются преодолены. Болезнь – это процесс, в ходе которого ткань развития расплетается и который в первую очередь, даже в доброкачественных формах, затрагивает позднейшие структуры и постепенно, по мере развития и усугубления, достигает самых архаических уровней. Итак, болезнь – это не дефект, который вслепую поражает ту или иную способность; в бессмысленности болезненного есть логика, которую надо уметь читать; и такая логика совпадает с логикой нормального развития. Болезнь – это не противная природе сущность, она и есть сама природа, но идущая в обратном порядке; естественная история болезни восходит к самим истокам естественной истории здорового организма. Но в подобной единой логике каждая болезнь сохраняет свой уникальный облик; каждая нозографическая единица находит свое место, и ее содержание будет определяться точкой, в которой остановится процесс распада; вместо идеи о различии сущностей болезней стоит сосредоточиться на анализе глубины разрушения, а смысл каждой болезни может определяться линией, на которой стабилизируется регрессивный процесс.

* * *

Джексон говорил: «В каждом безумии мы находим болезненное поражение некоторого числа высших мозговых центров, или, что равнозначно, наиболее высокого уровня развития мозговой структуры, или, что также равнозначно, анатомического субстрата физической основы сознания… Во всяком безумии большая часть высших мозговых центров оказывается временно или постоянно неработоспособной вследствие некоего патологического процесса»[8]. Во всех работах Джексон стремился доказать правомочность эволюционизма в нейро– и психопатологии. После «Кроунинских лекций» (1874) невозможно игнорировать регрессивные аспекты болезни; развитие оказывается одним из измерений, в которых можно постичь патологию.

Целая область исследований Фрейда представляет собой комментарий этапов развития невроза. История либидо, его эволюции, его последовательных фиксаций представляет собой перечень потенциальных патологий индивида: каждый тип невроза – это возврат на одну из стадий либидинального развития. Психоанализ верил в возможность описать психологию ребенка через анализ патологии взрослого.

1. Первые объекты, к которым стремится ребенок, связаны с питанием, а первый инструмент получения удовольствия – рот: это фаза оральной эротики, в ходе которой пищевые фрустрации могут запустить комплекс отнятия от груди; также это фаза квазибиологической связи с матерью, в которой оставленность может спровоцировать физиологические нарушения, проанализированные Шпицем[9], или неврозы, описанные Жерменой Гекс как связанные именно с оставленностью[10]. Маргарита Сешей даже смогла проанализировать