Читать книгу - "Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев"

свободной рукой открыл папку, вынул из неё лист и пробежал глазами машинописный текст.

Быстро, но я успел заметить, что подписи под текстом нет.

— Жалуются, что не успеют наши товарищи поэты-песенники и композиторы о чем-нибудь подумать, как вы это уже поете. Как, интересно, это у вас получается?

Вот тут я сначала вытаращил на него глаза, потом нахмурился и, тихо шевеля губами, попытался посчитать песни, которые исполнял. Вроде бы ничего такого, что написано в близкое к сегодняшней дате время, я не пел.

— И какую я песню вытащил из чьей-то головы? — задал встречный вопрос.

— А вот тут пишут, что песня про Надежду, которая так понравилась товарищу Сталину, оказывается придумана одним из наших поэтов, — и Лаврентий Павлович так же, движением иллюзиониста, достал еще один лист бумаги, на этот раз исписанный мелким почерком с сильно «задранными» вверх концами строчек.

— Или вот мне очень нравится фраза, — и он процитировал:

— Стоял с антинародным, антикоммунистическим выражением лица и думал плохо красном флаге нашего государства.

— Даже не знаю, что сказать, — ответил, растерянно разведя руками.

— Может быть, вы мысли читаете? — продолжал «добрый» Лаврентий Павлович все так же, вкрадчиво.

— Тут скорее вопрос надо автору этого опуса адресовать, — усмехнулся я.

Берия посмотрел на меня так, словно решил пригвоздить взглядом к полу.

— Шутим, да? Весело, да? — спросил он очень холодно, но меня от его тона просто пробрало и бросило в жар.

— Так идеи — они в воздухе летают, к кому прилетит — тот и пишет, — я пожал плечами, посмотрел на стол, пальцы сами потянулись к пуговице. — Помню, мне бабушка рассказывала, как музыку пишут, — проговорил я, чувствуя, что слова даются с большим трудом.

Я теперь понимал людей, которые описывали этого человека в своих мемуарах. Вроде бы не повышает голоса, не кричит, а находиться рядом с ним просто невероятно тяжело.

— И когда она вам это говорила? — вроде бы невинно поинтересовался он, но тут же добавил:

— Пуговицу не оторвите, Николай… — пауза и уже другим тоном, с едким сарказмом, — … Петрович.

— Извините пожалуйста, товарищ Берия, — я быстро застегнул пуговицу.

— О своей опрятности думаете? Молодец, товарищ артист, — сказал Берия и улыбнулся, но от его улыбки теплее не стало. — Так когда вам бабушка рассказывала про идеи, которые в воздухе?

Я ответил:

— Когда я еще маленьким был, только учился играть на скрипке. Я думал, что это на самом деле так бывает.

— Идеи, говорите? — он прищурился. — Интересные у вас идеи! Может, вы и мысли умеете читать⁈ — он спрашивал все быстрее и быстрее. — А может быть вы из «этих»⁈ А с работами Барченко вы случайно не знакомы?!!! — усиливая нажим, он резко наклонился вперед, оперся локтями о столешницу, в голосе появились стальные нотки.

Я ответил так, словно не видел подвоха в этом вопросе.

— Нет. Я как-то этого писателя даже не знаю, — произнес я, надеюсь, растерянно.

И ведь снова не соврал! Меня в моей той жизни, когда я был Иваном Соболевым, мистика и все эти практики как-то не особо интересовали.

— Хорошо. Идите, Шестаков Николай, — он сделал паузу, — Петрович… А Барченко вам, кажется, рано читать. Гипноз и телепатия вас, как я понимаю, не интересуют?

— Я один раз на концерте был. Гипнотизер какой-то выступал. Меня попросили выйти, — рассказал ему и опять не соврал — история это действительно случилась, но в той, другой моей жизни. — Я расстроился, но отец объяснил, что это дешевый трюк. Гипнотизер выбирает случайного человека из зала и просит выйти, чтобы создать интригу и добавить загадочности.

Он ничего не стал говорить, никак не прокомментировал. Просто поднял трубку телефона и тихо сказал:

— Петров, отвезите товарища артиста домой.

— Можно идти? — уточнил я на всякий случай.

— Идите, вы свободны, — ответил мне Берия, но, снова многозначительно посмотрев куда-то за мою спину, добавил:

— Пока идите. Думаю, мы с вами еще встретимся… В более подходящей обстановке.

— До свидания, — попрощался с ним очень вежливо и вышел.

За дверью меня уже ждал человек в штатском.

В общежитие вернулся уже после начала комендантского часа. Дядя Ёся стоял у стола дежурного, сжимая в одной руке телефонную трубку, а другой нервно постукивая по столу.

— Добрый вечер, хотя сегодня уже виделись, — устало поприветствовал их.

— Живой, Коля! — выдохнул Иосиф Самуилович. — Ну пойдем, пойдем, расскажешь.

И он потащил меня к лестнице.

— Рассказывай! Мы все за тебя переживаем. Капуста не смог прийти, он с детьми, а Зайцев тут, тоже ждет новостей. И Михалыч из гаража примчался, когда я ему рассказал. А Зинаида едва не плачет, а я ей говорю, нечего раньше времени хоронить парня. Раньше смерти не помрет, тьфу, не ночью об этом.

— Дядь Ёсь, я что-то устал, давайте все завтра, — попросил его и толкнул дверь нашей комнаты.

— Ну, жив, и это главное, — не стал спорить настройщик.

Я вошел. Светомаскировочные шторы опущены, на столе горит свеча. Этот маленький огонёк показался мне таким ярким, таким теплым, таким домашним. Наверное, потому, что вокруг сидели люди, которым не наплевать на меня.

— Коля! Сынок! — Зинаида Ованесовна бросилась меня обнимать. — Я тебе ужин оставила, садись, покушай, и она поставила на стол, рядом со свечой, тарелку с кашей. Я сел, взял ложку и подумал, что эта еда намного аппетитнее той курицы у Иосифа Виссарионовича.

— А я тебе конфету оставил! — к столу подсел Вова и подал мне мальнкий, замсоленный кусочек шоколада. — Мне дядя Ёся дал, чтобы я не плакал. А тетя Зина плакала и мне вместе с ней грустно было. А дядя Ёся все звонить бегал, и тебя ждал — внизу, у дежурного. А меня дядя Миша не отпустил с ним, сказал, что я громко говорю и могу разбудить всех жильцов.

— Ну слава Богу, — выдохнул Михалыч и, хлопнув Зайцева по плечу, предложил:

— Давай до дома подкину, у меня пропуск. Видишь, все хорошо кончилось, а ты боялся, — и они вышли.

— А ты что, сладкого не хочешь? — спросил Вова, глазами уже доев свой кусочек шоколада.

— Нет, Вова, ешь, — и я протянул ему.

— А кашу? — тут же спросил он.

Я рассмеялся.

— Ешь, Вова. Меня сегодня накормили, — пододвинул ему тарелку. — Досыта…

Кажется, только Иосиф Самуилович понял, о чем я.

Лег на кровать, не расправляя её. Прямо в новой форме рухнул на одеяло.

— Коля, ты бы разделся, — тихо сказал Иосиф Самуилович. — Форма-то ни в чем не виновата.

Обратил внимание, что когда он волнуется, одесский говор пропадает. Интересно, почему? Наверное, все-таки тоска по родному городу сказывается, по друзьям и близким, которые