Читать книгу - "Пассажир с детьми. Юрий Гагарин до и после 27 марта 1968 года - Лев Александрович Данилкин"

иногда приходится катапультироваться и, чтобы не терять форму, совершать раз в год тренировочные прыжки – прыгают крайне неохотно (если вы когда-нибудь прыгали хотя бы с 800 метров, то поймете, что шагнуть из самолета в дыру-колодец, наполненный звенящей пустотой, вообще обходится психике не так уж дешево). И уж конечно в тот момент, когда они соглашались стать потенциальными космонавтами, их никто не предупреждал, что придется совершить 40 сложных прыжков – в том числе затяжных, ночных и с приводнением; что будут и нераскрывшиеся основные парашюты, и чудом не совершившиеся приземления на ЛЭП, и сломанные ноги, и затенения куполов… Разумеется, однажды подписавшись на участие в парашютной программе, дальше соскочить было невозможно – не струсишь же перед товарищами. Приходилось преодолевать себя, и бог знает, каких сил это стоило Гагарину.

Крайне изматывающей, и психологически, и физиологически, – несмотря на бодрые доклады в автобиографии, – была отсидка в сурдокамере. Зачем их туда законопачивали? Затем, что, если корабль выйдет на нерасчетную траекторию и не удастся затормозить его, пилоту придется летать 10–15 суток внутри, по сути, консервной банки – и надо было хоть как-то подготовить его к этой, далеко не чисто гипотетической, проблеме. Сурдокамера была не только трудным аттракционом; отделенная от внешнего мира посредством сложных механизмов и, в случае экстремальных ситуаций, трудноразблокируемая, она представляла собой еще и опасное предприятие – хотя бы потому, что вероятность погибнуть в ней, как оказалось, составляла 1 к 20 (по состоянию на 2010 год смертельный риск совершения самого космического полета оценивался как 1:62).

По существу, сурдокамера была не чем иным, как психологической пыткой.

Непонятно, невероятно, с какой стати взрослый, 26-летний, уже сформировавшийся, семейный человек без принуждения позволяет истязать себя на протяжении многих месяцев, больше года. Есть простое объяснение: во-первых, Гагарин был мужчиной, и ему предлагали пройти интересный обряд инициации; во-вторых, его брали “на слабо”. Это достойное объяснение – однако, каким бы мачо вы ни были, если вам предложат просто “на слабо” выдержать перегрузку 12 g, совершить ночной затяжной прыжок с высоты 11 километров и просидеть пару недель в помещении размером с ящик из-под холодильника, вы, скорее всего, откажетесь.

Почему же он согласился? Чтобы понять, что происходило в голове у Гагарина после того, как его выдернули из Луостари, попытаемся очертить горизонт ожиданий его и других молодых людей, которых отобрали “на опыты”. Сейчас, когда границы космоса давно пройдены человеком, можно прибегнуть к такому аналогу. Представьте, что вас отобрали в группу людей, которым предстоит осуществить первое в истории человечества путешествие во времени. Перспектива очень странная; ясно, что никакой гарантии – ни успешного протекания эксперимента, ни возвращения – никто вам дать не может. Тем не менее вы, скорее всего, во-первых, представляете, что вас ждет в случае успеха (и обложка журнала “Time” – это самое скромное предположение); во-вторых, вам чертовски интересно – вы читали про это множество книг, видели кучу фильмов, вы смотрели в детстве “Гостью из будущего” – так неужели вы откажетесь залезть в машину времени? Да нет, конечно. Как бы счастливо ни складывалась ваша жизнь, какими бы мизерными ни были шансы на успех, каким бы благоразумным, рассудительным и даже трусливым вы ни были, есть такие вещи, от которых глупо отказываться – даже если они смертельно опасны.

Так что Гагарин, несомненно, осознавал, что он выиграл в лотерее – и несмотря на то, что у него была семья, которую он подвергал риску остаться без кормильца; что, простаивая без полетов, он терял с таким трудом добытую летчицкую квалификацию; что очень велика была вероятность отчисления из отряда за малейшую провинность или “отсева” из-за внезапно проявившегося несоответствия по медицинским параметрам; несмотря на крайне непрочный социальный статус (никакой страховки, ни психологической, ни финансовой, не предусматривалось – в случае чего ему просто пришлось бы отправиться обратно за полярный круг дослуживать в полк, где за время его отсутствия коллеги продолжали делать карьеру, а он потратил время зря); несмотря на новую беременность жены; несмотря на чередование воодушевляющих и нервирующих известий о запусках ракет, которые то летят хорошо и куда надо, то летят плохо и взрываются; несмотря на все это – игра стоила свеч.

Это была скорее беготня вокруг стульев под музыку, длившаяся целый год; и то, что стулья иногда убирали, а иногда нет, без поддающейся прогнозированию закономерности, вряд ли могло служить утешением. Сами будущие космонавты потеряли за этот год много сил и нервов[22], но из них делали – и сделали – настоящую элиту. Их осознанно, намеренно не только тестировали и “объезжали”, но еще и “гуртовали” – и, скрепив их совместно пройденными испытаниями, сколотили из них уникальную социальную ячейку – первый отряд, который, как ни крути, был аналогом самых славных институций.

По сути они были советские рыцари Круглого стола – ну или королевские мушкетеры – или джедаи из “Звездных войн”; суть аналогии ясна. Соответственно, они имели право пользоваться, абсолютно заслуженно, преимуществами и благами этого статуса. Если СССР был хоть сколько-нибудь патерналистским государством – то окончательно отобранным членам первого отряда удалось ощутить на себе эту отеческую заботу на 200 процентов. Они испытывали много приятных чувств: социальной защищенности, причастности к братству, причастности к государственной военной тайне, к армейской элите. Уже в 1960-м, до полета, их позвали на трибуну мавзолея в праздник 7 Ноября: знак уважения. После того как инициация была пройдена, можно было не сомневаться, что если они будут соблюдать условия контракта, то и государство обойдется с ними по-честному.

События неполных двух лет – начиная с осени 1959 года и до весны 1961-го – описаны полнее, чем какие-либо другие в жизни Гагарина (разумеется, тоже с гигантскими лакунами). Ничего удивительного: хотя Гагарин еще не был тогда поп-идолом, он все время находился не просто на виду, но под контролем – обвешанный датчиками, иногда почти сюрреалистическими; говорят, что под койками, на которых они с Титовым спали в ночь на 12 апреля, стояли приборы, фиксировавшие количество поворотов во сне; это тоже входило в правила игры, и он не возражал против такой абсолютной прозрачности. По существу, это была жизнь-за-стеклом; за ним наблюдают: начальство отряда космонавтов, врачи, лаборанты, жена, инженеры-коллеги Королева, ракетчики, конкуренты/товарищи по отряду – уцелевшие и сошедшие с дистанции, отдельные инструкторы, журналисты (в этом смысле очень ценен опубликованный недавно дневник журналистки Т. Апенченко, которой позволено было присутствовать во время испытаний первого отряда – чтобы потом написать “повесть”; повесть вышла, однако шанс свой она не использовала и советским Томом Вулфом не стала, однако некоторые нюансы происходящего ухватила очень живо), инструкторы по специальным дисциплинам, обслуживающий персонал, случайные знакомые.

Вся эта