Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

ткани рассказанного сна – это, может быть, метки инстинкта смерти, роющего свои тоннели во мраке нашего подсознания. Лишь поэт порой может донести до нас образ той дальней остановки, отголосок онтологической драмы сна без памяти, когда наше бытие – кто знает? – искушалось не-бытием.

В Небытии и в Воде сны лишены истории, понять их можно только в перспективе собственного уничтожения. А потому очевидно, что в таких снах нельзя получить и гарантию своего существования. Подобные сны – сны глухой ночи – не оставляют места для декартовского «мыслю». Субъект теряет здесь свое бытие – это сны без субъекта, без сюжета.

Какой философ может дать нам Метафизику ночи, метафизику ночи человеческого сознания? Диалектики черного и белого, «да» и «нет», хаоса и порядка недостаточно, чтобы очертить небытие, трудящееся в глубинах нашего сна. Какой путь нужно пройти от берегов Небытия, от нашего Небытия, до некоего существа – каким бы ничтожным оно ни казалось, – обретающего себя на границе сна и яви! И как только Сознанию не боязно спать!

Не суждено ли Метафизике ночи сделаться лишь суммой периферийных взглядов без возможности однажды обрести утраченное cogito – подлинное cogito, а не cogito тени?

Видимо, нужно искать ночные сны меньшей глубины, для того чтобы получить свидетельства субъективного психического опыта. Когда мы научимся точнее измерять бытийные потери глубинных снов, мы станем осторожнее в оценках природы сновидения. Например, даже в случае со снами, которые выныривают из ночи и разворачиваются в последовательность событий, – возможно ли уверенно сказать, какова истинная сущность ведущего персонажа? Мы ли это? Всегда ли это мы? Узнаем ли мы в нем свое ведущее «я» – эту простую привычку постоянного становления, прикрепленную к нашей сущности? Даже если мы способны пересказать, проследить его странные метаморфозы, разве сон – не свидетельство потери сущности, исчезновения существа – существа, которое ускользает от нашей сущности?

И тогда философ сновидений спрашивает себя: могу ли я, в самом деле, перейти от сновидения к существованию видящего сны субъекта, подобно тому как философ дневного сознания переходит от мысли – какой-нибудь мысли – к существованию своего мыслящего «я»[255]? Иными словами, выражаясь языком философов, нам не кажется, что в случае субъекта ночных сновидений можно обсуждать реальное cogito. Трудно, конечно, разграничить области психики ночной и психики дневной, но такая граница существует. В нас есть два центра бытия, но ночной центр – это центр размытой фокусировки. Это – не «субъект».

Спускается ли психоанализ в глубины до-субъектного? Если бы он проник в эту сферу, смог бы он там отыскать ключи к разрешению драматических коллизий личности?

Вот вопрос, остающийся для нас открытым. Нам кажется, что человеческие несчастья не заходят так глубоко; горести остаются «поверхностными». Глубокие ночи возвращают нас к равновесию размеренной жизни.

Размышляя над уроками психоанализа, сразу понимаешь, что нас отсылают к поверхностному, культурно обусловленному пласту сознания. Впрочем, мы сталкиваемся с занятным парадоксом. Когда пациент описывает причудливые перипетии своего сна, подчеркивая неожиданный характер некоторых событий ночной жизни, психоаналитик, вооружившись своей обширной культурой, заявляет: «Это известно, это понятно, ничего нового. Вы – такой же, как все. И даже все странности вашего сна не дают вам права на исключительность».

Таким образом, психоаналитик берет на себя обязанность сформулировать cogito сновидца: «Ночью видит сны, следовательно ночью существует. Видит сны, как все, значит существует, как все».

«Ему кажется, что ночью он остается самим собой, а при этом он – неизвестно кто».

Неизвестно кто? Или, быть может, – крах человеческого бытия – неизвестно что́?

Неизвестно что́? Случайная пульсация горячей крови, лишний гормон, утративший мудрость закона органики.

Неизвестно что́, возникшее неизвестно когда? Скудные капли молока из давно забытого детского рожка.

Психическая субстанция под лупой психоаналитика предстала бы набором случайностей, оставаясь при этом пропитанной снами прошлого. Психоаналитик-философ должен был бы провозгласить по аналогии с Декартовым cogito: «Я грежу, следовательно я – мечтательная субстанция». В таком случае сны – это то, что укореняется в самой глубине мечтательной субстанции. Мысли можно оспорить – и тем самым стереть. Но сны? Сны мечтательной субстанции?

Итак, спросим еще раз: где место «я» в этой мечтательной субстанции? Внутри нее «я» растворяется, исчезает… Внутри нее «я» обречено поддерживать случайные пережитки прошлого. В ночном сне cogito мечтателя – лишь невнятный лепет. Сновидение не помогает нам даже сформулировать non-cogito, что наделило бы смыслом наше желание спать. Именно этот отказ мыслить метафизика ночи должна была бы связать с утратами бытия.

В целом психоаналитик слишком много думает и недостаточно грезит. В своем стремлении разъяснить всю нашу глубинную суть через тот шлак, который дневная жизнь выносит на поверхность, он лишь гасит для нас зов бездны. Но кто с нами вместе спустится в наши подземелья? Кто поможет отыскать, распознать, познать наше второе «я», из ночи в ночь удерживающее нас в существовании? Эту сомнамбулу, чьи шаги не мерят дороги жизни, но уходят вниз, всегда вниз в поиске заброшенных обителей.

Глубины ночного сна – онтологическая тайна. Что есть бытие сновидца, который во тьме ночи верит, что живет, что остается носителем призрачных жизней? Теряющий сущность, заблуждается в своем бытии. Подлежащее глагола «обманывать» даже при свете дня ускользает от определения. Разве в бездонных снах не случается ночей, когда заблудший сновидец путает бездны? В себя ли он погружается или выходит за свои пределы?

Сколько вопросов на пороге метафизики ночи.

Прежде чем отправиться в такие дали, следовало бы, вероятно, изучить погружения в минус-бытие в пространстве более доступном, нежели ночные сны психики. Этой проблемой мы и намерены заняться, сосредоточив внимание лишь на cogito грезы, а не на cogito ночного сна.

II

Если «субъект» ночных снов ускользает от нас, если он объективно более доступен тем, кто воссоздает его, анализируя рассказы сновидца, становится ясно: феноменолог не может работать с материалами сновидений. Изучение сновидений он оставляет психоаналитику, а также антропологу, который сопоставит сны с мифами. Все эти штудии предъявят нам человека застывшего, неизменного, человека без имени – с феноменологической точки зрения мы назовем такого человеком без субъектности.

Значит, изучая сновидения, мы едва ли сможем обнаружить попытки индивидуации, движущие человеком проснувшимся – человеком, которого будят идеи, чье восприятие обострено воображением.

Следовательно, если мы хотим прикоснуться к поэтическим потенциям человеческой психики, наилучший подход для нас – направить все усилия на изучение простого мечтания, старательно выявляя его уникальную природу.

И вот в чем, по нашему мнению, состоит ключевое различие между сновидением и грезой, различие феноменологического порядка: если сновидец – это тень, утратившая свое «я», то мечтатель, будучи немного философом, способен в ядре своего грезящего «я» сформулировать cogito.