Читать книгу - "Официантка для Босса - Никки Зима"

и тишины, нарушаемой только кудахтаньем кур. Зачем? Что она здесь нашла?

И чем ближе я к цели, тем сильнее сжимается странное чувство в груди. Это не злость.

Сомнение. А вдруг я снова ошибаюсь? Вдруг заветный дом окажется пустым? Вдруг она посмотрит на меня и просто захлопнет калитку перед носом?

Машина, наконец, выныривает на относительно ровное место. И тут же у меня пробивается сначала одно колесо, затем второе.

Я глушу двигатель.

Внезапно наступившая тишина оглушает. Где-то лает собака. И я сижу в своей дорогой, испачканной в грязи машине, Алина должна быть где-то рядом.

Я делаю глубокий вдох, открываю дверь и выхожу. Ноги тут же погружаются сантиметров на двадцать в грязь.

Я пытаюсь выскочить из неё обратно, но мои шикарные ботинки «Баркер» поглощает это адское месиво.

Я остаюсь в одних носках.

Из-под машины торчит кусок металлического угольника. Он и порезал мне шины.

Я не доехал совсем чуть-чуть. Метрах в тридцати передо мной — покосившийся забор, а за ним — тот самый дом. Старый, но ухоженный, с кружевными занавесками и дымком из трубы.

И тут из-за угла появляется она.

Алина. В резиновых сапогах, заляпанных грязью, и в старом, невероятно большом свитере.

В руках она держит секатор, а на голове — яркий платок, завязанный как у той самой красной коммунарки.

Она что-то напевает себе под нос и… замирает, увидев меня.

Её глаза становятся круглыми, как блюдца. Буквально. Кажется, я слышу, как она стонет и выдаёт что-то типа «О, нет!»

Мы стоим и молча смотрим друг на друга через убогую деревянную калитку.

Я — в носках и своём дорогом костюме, который теперь безнадёжно испорчен дорожной грязью, с лицом, выражающим целую гамму чувств от надежды до полного отчаяния.

Она — в своём деревенском облачении, с секатором в руке, стоящая на своей земле.

Тишина. Только где-то кудахчут куры.

Она медленно опускает секатор. Её взгляд скользит по моей испачканной машине, по моему лицу, по моим ногам по колено в грязи, и лучезарной улыбке.

— Волков, ты остался без ботинок, — наконец произносит она, и в её голосе слышится смесь шока, недоверия и какой-то дикой иронии, — навсегда.

Я захлопываю дверцу машины. Звук кажется неестественно громким в деревенской тишине. Делаю шаг. Ещё один. Грязь чавкает в носках, намертво прилипая к коже.

Я оступаюсь, раскачиваюсь из стороны в сторону как канатоходец, но чудом сохраняю равновесие.

С достоинством преодолеваю двадцать метров.

Мы стоим, разделённые старой калиткой, которая видела лучшие дни.

Я — в своём грязном, некогда безупречном, костюме. Она — в своём свитере и сапогах, безвольно опущенным в грязь.

Секунда. Другая.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В её глазах — не гнев. Не раздражение. А какая-то вселенская усталость, перемешанная с немым вопросом. Вопросом, на который у меня до сих пор нет достойного ответа.

Я открываю рот. Просто открываю. Ничего не выходит. Ни гневной тирады, ни выверенной речи, ни даже простого «здравствуй».

Воздух застыл между нами, густой и тяжёлый.

Она не двигается. Не прогоняет. Не приглашает. Она просто ждёт. А я… я просто стою.

И в этой немой сцене, под аккомпанемент кудахтанья кур, рушатся все мои планы, вся моя уверенность, весь мой выстроенный мир.

Остаёмся только мы. Двое по разные стороны старой калитки. И тишина, которая громче любого крика.

Хрен его знает, что сейчас нужно сказать? Каких слов она ждёт?

Глава 32 Ночь откровений ч1

Стою я на крыльце, смотрю на этого бедолагу в его многотысячедолларовом костюме, испачканном в деревенской грязи по самую душу. На его машину с двумя пробитыми колесами.

Думаю, что делать. Выбора у меня, по сути, ноль.

— Ладно, — вздыхаю я, открывая дверь пошире, — заходи. Но предупреждаю: условия спартанские. Ванная — во дворе, горячая вода — роскошь, а интернет ловит только на крыше сарая, и то если встать на одну ногу и поймать нужную волну.

Он переступает порог моего детства, и его взгляд сразу цепляется за кружевные салфетки на комоде, вышитые ещё прабабкой.

— Проходи. Можешь переночевать, если будешь вести себя прилично. Если нет…

— Буду.

— Правила простые, — объявляю я, стараясь сохранить суровость, хотя внутри уже поднимается смех, — не шуметь после девяти, не трогать бабушкины закрома с вареньем и не пытаться починить телевизор. Он не работает.

— Я поговорить приехал.

— Поговорить? Вот оно что… Пижаму одевать будешь? Без пижамы откровений не будет. Ну так что?

Никита молча кивает, осматриваясь с видом исследователя, впервые попавшего на Марс.

А я думаю: «Ну что, миллиардер, готов к ночи в аутентичных русских условиях? Сейчас узнаешь, что такое настоящий гламур по-деревенски».

Смотрю на него, на этот помятый, некогда безупречный костюм. Выглядит он сейчас как павлин после ливня. Жалко, конечно, но и смешно.

— Мне конечно, как-то неудобно.

Он явно чувствует себя не в своей тарелке.

— Погоди, — говорю и лезу в бабушкин сундук, — сейчас решим твой «кризис идентичности».

Достаю оттуда пижаму. Не какую-то там, а бабушкиного фирменного кроя — мешковатую, из байка в ярких жёлтых уточках.

Вещь, которая должна присутствовать в гардеробе любого уважающего себя деревенского мачо.

— Держи, — протягиваю ему этот шедевр сельской текстильной промышленности, — не ношенная, не латанная, не шитая, не одеванная.

Он таращится на пижаму с причудливым рисунком.

— Она мне мала будет, мне кажется.

— Кажется, как говориться, перекрестись. Она эту пижаму деду шила. А дед здоровый был, не то что…

Я запнулась, Волков и так смотрит на меня из под лобья.

— Короче не переживай, она тебе в пору будет. Считай что это ваш мужицкий деревенский корпоративный дресс-код. Без него здесь никак.

— Ладно, — Волков кивает.

— Ванная системы «бак-душ», кстати, на улице. Если замок заест — не паникуй, просто поднажми плечом. Проверено поколениями. Переодеться и помыться можно там. Тащи костюм попробую его отстирать.

Он берёт пижаму, держит её перед собой, как инопланетный артефакт. Лицо у него выражает всю гамму чувств — от лёгкого шока до полной капитуляции.

— Уточки просто чудесны… — это всё, что он может вымолвить.

— Ага, — киваю я, — не то слово! Они волшебные, делают сны позитивными. Считай, что это не просто одежда, это психоаналитический инструмент.

Он плетётся к двери, неся в руках пижаму как торбу.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Возвращается, и я едва сдерживаю смех. Вид, конечно, эпичный. Миллиардер в дедовой пижаме — зрелище, которое нужно видеть.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Он гладит себя обими руками по