Читать книгу - "Развод. Женщина, которую ты потерял - Виолетта Весна"

хотел, чтобы это дошло до суда, — сказал Богдан.

— Надо было начать с разговора, а не с подписи.

Он сжал челюсть.

Старое раздражение мелькнуло, но не вышло наружу.

— Ты правда считаешь, что я ничего не ценил?

Вопрос был опасным.

Потому что ответ был не «да» и не «нет».

— Я думаю, ты ценил. Пока это было удобно не замечать.

Он посмотрел на меня долго.

— Это жестоко.

— Возможно.

— Ты часто стала говорить это слово.

— Потому что перестала доказывать, что у меня нет права на неприятную правду.

Он устало провел рукой по лицу.

Впервые в нем появилась не деловая усталость, а человеческая. Я увидела мужчину, с которым когда-то делила гречку на съемной кухне. Увидела — и почти испугалась, потому что хорошее прошлое иногда опаснее плохого. Плохое отталкивает. Хорошее просит остаться еще на минуту.

— Вита, — сказал он тихо.

Зорин за моей спиной чуть повернул голову.

Серафима перестала дышать.

А я почувствовала, как старое имя коснулось меня там, где еще не зажило.

— Не надо, — сказала я.

Богдан закрыл рот.

На секунду стало ясно: он хотел сказать что-то другое. Может быть, попросить. Может быть, вспомнить. Может быть, снова объяснить.

Но тут подошла Аделина.

— Богдан, представитель ждет.

Ее голос был ровный, но глаза — холодные. Она посмотрела на меня так, будто мое сегодняшнее выступление было не правом, а неприличным жестом.

— Виолетта, — сказала она, — надеюсь, вы понимаете, что после суда отношения редко становятся лучше.

Я посмотрела на нее.

Устала.

Но уже не съежилась.

— Они и до суда были недостаточно хороши, чтобы ради них молчать.

Аделина чуть побледнела.

Богдан резко повернулся к матери.

— Мам, хватит.

Два слова.

Простых.

Запоздалых.

Но я все равно услышала в них то, чего раньше почти не было: он остановил ее.

Не ради меня, наверное.

Может, ради себя. Может, потому что коридор суда не ресторан «Лавр». Может, потому что впервые понял, как это выглядит со стороны.

Но остановил.

Аделина посмотрела на него с ледяным удивлением.

— Я просто сказала...

— Я сказал, хватит.

В коридоре повисла странная пауза.

Мне вдруг стало жаль их обоих. Не той жалостью, которая возвращает назад. Другой. Холодной и почти взрослой. Они тоже жили внутри своей фамилии, как внутри дома без открытых окон. Только я больше не хотела там дышать.

— Мне пора, — сказала я.

Богдан кивнул.

— Да.

Я пошла к выходу вместе с Серафимой, Никой и Зориным.

На улице был ветер. Резкий, мартовский, с запахом мокрого асфальта. Я вдохнула его глубоко и поняла, что только сейчас начала дрожать по-настоящему.

Ника накинула мне на плечи шарф.

— Ты бледная.

— Я сейчас либо упаду, либо съем что-нибудь огромное.

Серафима серьезно кивнула.

— Значит, едем есть огромное.

Зорин посмотрел на часы.

— У меня следующее заседание.

— Вы не едите огромное? — спросила Ника.

— Я ем по расписанию. Это единственное, что удерживает меня от преступлений против процессуальных оппонентов.

Серафима протянула ему руку.

— Спасибо.

Он пожал.

Потом посмотрел на меня.

— Сегодня вы сделали важную вещь. Не юридически. Человечески. Не откатывайтесь вечером назад.

— Это как?

— Не перечитывайте его старые сообщения. Не ищите в сегодняшнем разговоре то, чего там не было. Не превращайте одно его «хорошо выступила» в доказательство, что он все понял.

Я вздрогнула.

Зорин заметил.

— Да, я неприятно полезный.

— В удачные дни, — сказала я.

Он почти улыбнулся.

— Именно.

Мы поехали в кафе.

Я съела огромный кусок пирога с курицей, хотя еще час назад думала, что не смогу проглотить даже воду. Ника рассказывала, как Богдан выглядел, когда я говорила, Серафима спорила, что не надо строить иллюзии, потому что мужчина может выглядеть потрясенным даже от счета за парковку. Я слушала их и иногда смеялась.

Но внутри все еще звучало:

«Ты хорошо выступила».

Я ненавидела себя за то, что эта фраза имела значение.

Вечером, уже дома, я сняла жакет, стерла красную помаду и долго смотрела на салфетку. На ней остался след — яркий, почти вызывающий. Я подумала, что раньше обязательно выбросила бы ее быстро, чтобы не видеть. Теперь оставила на краю раковины.

Пусть будет.

Потом открыла телефон.

От Богдана было одно сообщение.

«Я не знал, что ты так это видела».

Я села на диван.

Прочитала снова.

И снова.

Сердце предательски дернулось.

Вот он. Самый опасный момент.

Не угрозы. Не злость. Не «ты моя жена». А почти-понимание.

Почти.

Я вспомнила Зорина: не превращайте одно его «хорошо выступила» в доказательство, что он все понял.

Написала ответ:

«Теперь знаешь».

Отправила.

И положила телефон экраном вниз.

Через минуту он завибрировал.

Я не посмотрела.

Села к столу, открыла тетрадь Малой Садовой и попыталась сосредоточиться на витражах. Но перед глазами снова стоял суд. Лицо Богдана. Аделина, которую он остановил. Мой собственный голос, который не сорвался.

Тогда я перевернула страницу и написала не о доме.

«Суд не возвращает любовь. Он только показывает, что осталось после нее: документы, привычки, обиды, факты, чужие формулировки. Но иногда там, среди всего этого, можно найти свой голос. И это не любовь. Это уже что-то важнее».

Я перечитала.

За стеной пианистка играла ту же мелодию, что вчера.

С ошибками.

Но теперь она не начинала сначала после каждого сбоя.

Она шла дальше.

ГЛАВА 13. Женщина, которую он потерял

После суда Богдан замолчал на два дня.

Не писал ночью. Не звонил. Не появлялся у подъезда. Не передавал через Аделину ледяных просьб о «достойном поведении». Даже его представитель общался с Зориным сухо и по делу, как будто всем вдруг стало ясно: прежний способ давления больше не работает.

Тишина должна была быть облегчением.

Но я слишком долго жила рядом с Богданом, чтобы верить в его молчание как в пустоту.

У молчания Богдана всегда была форма.

Иногда — наказание.

Иногда — расчет.

Иногда — усталость, которую он потом превращал в аргумент: «Я не хотел говорить, чтобы не сделать хуже».

На третий день утром я проснулась раньше будильника. За окном стоял серый свет, по стеклу текли редкие капли дождя. Базилик на подоконнике выглядел лучше, чем в день покупки, и это почему-то казалось личной победой. Пианистка снизу уже играла — не гаммы, а простую мелодию, которую я начала узнавать с первых нот.

Я лежала на диване и думала о суде.

Не о документах.

О Богдане.

О его лице, когда Зорин читал письмо: «Вита, перепиши вступление...»

О том, как он сказал: «Ты хорошо выступила».

О том, как остановил Аделину.

И ненавидела себя за то, что эти мелочи все еще имели вес.

Серафима, конечно, почувствовала это даже на расстоянии. В девять утра пришло сообщение:

«Не романтизируй молчание Орлова. Мужчина может молчать не от глубины, а потому что пишет юристу».

Я ответила: «Я знаю».

Она: «Знать и не страдать фантазиями — разные навыки».

Я: «Сима».

Она: «Я люблю тебя, поэтому порчу драматизм».

Я улыбнулась и встала.

Сегодня нужно было ехать в мастерскую к Марку. Мы договорились посмотреть варианты цветового решения для холла Малой Садовой и обсудить мою идею с библиотекой в боковой комнате. «Мою идею». Я все еще