Читать книгу - "Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова"

— Ну вот, — сказала Жанна, когда я вошла в кухню. — А вы боялись. Говорила я — хороший человек.

— Я не боялась, — ответила я, беря кружку с горячим чаем. — Я просто… ждала.

И дождалась.

Глава 13

Зима выдалась лютая. Морозы трещали такие, что птицы замерзали на лету — мы находили их под деревьями, скрюченные лапки, остекленевшие глаза, и Жанна, вздыхая, относила их в печь, хотя толку от такой малости было чуть. Дрова уходили втрое быстрее обычного: поленница, что должна была продержаться до февраля, таяла на глазах, и Мирк каждое утро уходил в лес с топором, возвращался с инеем на бороде и злой, как чёрт. В усадьбе топили печи круглые сутки — даже ночью, когда все спали, дежурный подкидывал поленья, — но по углам всё равно стлался холод. В спальне я наливала воду в кружку на ночь, а утром находила её застывшей ледышкой. Астер спала в чулках и платке, куталась в два одеяла и всё равно жаловалась на стужу. Жанна подтыкала одеяло под бок Мирку, который кряхтел, но не жаловался — не время. Кряхтел и молчал.

Первые жалобы пришли из Новой деревни. Жак-столяр приехал на санях — телега уже не годилась, колёса вязли в сугробах, — и я увидела его из окна: он стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, и пар валил изо рта клубами.

— Леди Анна, — сказал он, когда я вышла, кутаясь в шаль. — Волки одолели. У Луи двух овец зарезали — прямо в загоне, перегрызли глотки, а мясо не ели, только задрали. У Марты козу утащили со двора, на глазах у детей. Днём подходят, наглые стали, не боятся ни крика, ни собак. Люди боятся из домов выходить, даже за водой.

Я нахмурилась. Волки — не просто звери, не просто хищники. Они умны, осторожны, и если стая осмелела до такой степени, значит, в лесу неурожай, палёж или они сами голодают до отчаяния. Но нападать на людей, подходить к домам — это переходить черту, которую волки обычно уважают. Переступают только больные или отчаявшиеся.

— Сегодня схожу, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается тяжесть. — С Матиасом. Подготовьте обереги на все дома, какие есть: красную нить над дверью, железную булавку на вороте, соль на пороге. И следите за детьми, чтобы за околицу не бегали.

— А волков убьёте? — спросил Жак, и в голосе его прозвучала та смесь надежды и жестокости, которая появляется у крестьян, когда речь идёт о защите скотины.

— Посмотрим, — уклончиво ответила я, не желая обещать того, чего не знала сама.

Матиас встретил меня в гостиной, уже собранный — тёплый плащ из грубой шерсти, накинутый поверх стёганой куртки, посох из старого ясеня, на котором я заметила свежие царапины — знаки защиты, которые он нанёс сегодня утром. Сумка через плечо, набитая травами и амулетами, тяжело оттягивала ремень.

— Идёшь одна? — спросил он, вглядываясь в моё лицо. — Или с мужиками?

— Вдвоём, — ответила я, застёгивая плащ. — Чем больше людей, тем больше шума. Волков я хочу не убивать — договориться. Если это вообще возможно.

— Договориться с голодной стаей? — усмехнулся он, и в усмешке его не было насмешки, только грустное знание. — Сложно, но можно. Зверь понимает язык земли, если умеешь говорить. А ты умеешь.

Мы вышли за ворота. Снег скрипел под ногами — не мягко, не податливо, а с хрустом, как наст, крепкий, слежавшийся, настывший до звонкости. Каждый шаг отдавался в тишине глухим стуком, будто кто-то бил в барабан. Воздух был колючим, морозным, он обжигал ноздри, и пар валил изо рта, как из паровозной трубы. Лес стоял чёрно-белый, безмолвный — никаких теней, никаких красок, только стволы и сугробы. Ни птиц, ни зверья — ни следа на снегу, ни писка, ни шороха. Только ветер гулял в вершинах, сбивая с веток сухие комья снега, которые падали вниз с глухим шумом.

— Чувствуешь? — спросил Матиас, останавливаясь на краю леса, где тропа ныряла между замшелыми пнями.

Я прислушалась. Не ушами — всем телом. Земля под ногами дрожала — не от холода, не от движения, от тревоги. Глубокой, звериной тревоги, которая передавалась от корней к костям, от костей к амулету, от амулета — в сердце. Звери боялись, но и злились. Боялись нас, злились на голод, на холод, на то, что лес стал пустым.

— Здесь, — я указала на овраг за лесом, где даже днём держалась сизая тень.

Мы пошли туда. Я держала амулет в руке, направляя его свет вперёд — ровное тёплое сияние, которое выхватывало из темноты ветки, кочки, присыпанные снегом корни. Матиас шёл чуть сзади, бормоча заклинания защиты — на языке, которого я не знала, но который чувствовала как шершавый камень, на который ступаешь босиком. Запах полыни и можжевельника, который он рассыпал по дороге, тянулся за нами шлейфом, отгоняя мелкую нечисть. А над головой, в чёрных ветвях, я почувствовала взгляды — не злые, не добрые, просто внимательные. Лес смотрел на нас и ждал, что же мы сделаем.

В овраге было темно, даже днём. Ели смыкались кронами над головой — старые, замшелые, их нижние ветви касались сугробов, создавая плотный, почти непроницаемый сумрак. Снег здесь был не белым, а сизым, перемешанным с хвоей и прошлогодними шишками. Морозный воздух пах волчьим логовом — шерстью, мясом, древним, диким потом. И там, внизу, у замёрзшего ручья, где чёрная вода пробивалась сквозь лёд узкой трещиной, я увидела их.

Стая — восемь взрослых волков и несколько волчат. Серые, тощие, с впалыми боками, на которых шерсть свалялась и висела клочьями. Ребра проступали под тонкой кожей, и я видела, как они тяжело дышат — каждый вдох стоил им сил. Глаза — жёлтые, зелёные, голодные — смотрели на меня без рычания, без оскала. Просто смотрели, и в этом взгляде было что-то древнее, что заставляло сердце сжиматься. Волчата жались к матери, маленькие, большеухие, с ещё детской, не оформившейся мордой, и я поняла: они не охотятся ради зла. Они просто хотят есть. Как и люди.

Вожак, крупный седой волк с рваным ухом и шрамом через нос, шагнул вперёд. Остальные расступились, давая ему дорогу. Он двигался медленно, с достоинством, которое не купишь за