Читать книгу - "История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье"

в большинстве мест сохранили почти вертикальное положение или, по крайней мере, наклонились только в сторону моря, будучи сдвинуты тяжестью земли, обрушенной Везувием.

Поскольку город Геркуланум не был разрушен [примечание: имеется в виду, что он был погребен под слоем вулканических пород, но не уничтожен полностью], в нем можно найти все, что должно быть в городе: общественные и частные здания, храмы, театры, дома, множество статуй, среди которых некоторые очень красивы, барельефы, прекрасно сохранившиеся фрески (за исключением цвета, который кажется потускневшим), надписи, монеты, мебель всех видов – вазы, урны, столы, лампы, канделябры и прочие подобные вещи, вплоть до фруктов и хлеба, как я уже отмечал.

Что меня удивляет, так это то, что нигде не упоминается о книгах. Это открытие, уже столь ценное для литературы, стало бы еще более значимым, если бы оно вернуло нам хотя бы часть трудов великих мастеров античности – Цицерона, Тита Ливия, Саллюстия, Тацита, дошедших до нас лишь в фрагментах и с многочисленными лакунами.

Твердая масса между внешним слоем почвы и местом, где находился Геркуланум, представляет собой смесь земли, руды, раствора из пепла и песка, а также затвердевшей лавы (так здесь называют расплав, вытекающий из Везувия, который при остывании становится почти таким же твердым, как железо). Между Геркуланумом и верхним слоем почвы видны остатки другого небольшого города, отстроенного в древности поверх первого и также погребенного новыми извержениями Везувия. На слоях, последовательно покрывающих эти два города, построена нынешняя деревня Портичи, где король Обеих Сицилий и несколько придворных вельмож имеют свои загородные дома – до тех пор, пока очередное извержение не уничтожит и их, и на четвертом «этаже» не возникнет новое поселение.

Город Помпеи, разделивший судьбу Геркуланума, тоже не остался полностью забытым после своего погребения. Более того, если верить имеющимся сведениям, он был обнаружен первым, хотя и очень поверхностно. В 1689 году неаполитанский архитектор Франческо Пикетти, проводя раскопки между Везувием и морем, нашел на глубине шестнадцати футов уголь, железные дверные петли и две латинские надписи, упоминающие город Помпеи, что позволило предположить, что это и есть его древний слой. Однако работы не продолжили, и потому открытие осталось под вопросом.

Возвращаюсь к своей теме: мне осталось рассказать о смерти Плиния Старшего и об опасности, которой подвергся его племянник.

Дядя, отплывая из Мизена, спросил племянника, не хочет ли тот сопровождать его. Плиний Младший больше увлекался красноречием и изящными искусствами, чем естественными науками, и ответил, что предпочел бы остаться за изучением заданной дядей темы (ведь древние римляне, занимая высокие посты, тем не менее ценили ученость и не считали для себя зазорным быть наставниками для своих близких).

Итак, дядя отправился без племянника и, хотя видел, как все бегут, направился туда, откуда другие спасались. Он шел прямо в эпицентр опасности, сохраняя такое хладнокровие, что диктовал секретарю описание всех деталей, изменений и форм, которые принимало ужасное явление, за которым он наблюдал.

Уже лил дождь из пепла, уже летели камни, уже подводные толчки создавали внезапные мели, останавливавшие корабль, а обрушившиеся с горы земли расширяли берег и засыпали вход в бухту. Плиний, осознав масштаб угрозы, на мгновение задумался, не стоит ли повернуть назад, и кормчий его к тому склонял. Но жажда знаний перевесила. «Судьба благоволит смелым, – сказал он. – Плывем в Стабии, к Помпониану».

Там он нашел своего друга, готовившегося к бегству, как только противный ветер стихнет или переменится. Плиний обнял его, ободрил и, чтобы своим спокойствием унять его страх, принял ванну, затем сел за стол и весело ужинал (или, что свидетельствует о не меньшей силе духа, делал вид, что веселится).

Между тем вдали вздымались огненные вихри, чей блеск лишь усиливался из-за окружающего мрака. Плиний, успокаивая окружающих, говорил, что это просто пожары в покинутых крестьянами домах. Затем он лег и заснул так крепко, что храп его был слышен у дверей.

Однако, поскольку двор дома заполнялся пеплом и камнями (как я уже отмечал), его разбудили, и он стал совещаться со спутниками: стены шатались, угрожая рухнуть, но и в открытом поле было опасно из-за падающих камней. В итоге они решили уйти, защитив головы подушками, привязанными ремнями.

Наступил день, но вокруг Плиния царила тьма, которую приходилось разгонять факелами. Они двинулись к берегу, чтобы проверить, можно ли выйти в море, но оно бушевало сильнее обычного. Плиний прилег на разостланный плащ, выпил два глотка холодной воды – и в этот момент запах серы возвестил о приближении огня. Все бросились бежать; Плиний поднялся, опираясь на двух рабов, и внезапно упал, задохнувшись, вероятно, от раскаленного воздуха (ему было особенно тяжело из-за слабой груди и хронической астмы).

Через два дня его тело нашли, как я уже говорил, неповрежденным, в одежде – казалось, он просто спал.

Так погиб один из величайших умов античности, ученый и трудолюбивый писатель, ставший жертвой собственной жажды знаний. Приключения его племянника в те же дни не менее интересны, и в его собственном рассказе мы найдем новые детали, дополняющие картину описанной мной катастрофы.

Плиний Младший остался, как я уже говорил, в Мизене для занятий и действительно посвятил учёбе остаток дня; но ночь нарушила это спокойствие. Землетрясение, продолжавшееся уже несколько дней и сначала не вызывавшее особого страха, поскольку в Кампании это обычное явление, стало настолько сильным, что дом, где находились Плиний с матерью, уже не просто сотрясался, а был до основания потрясён яростными толчками, трещал и казался готовым рухнуть. Дрожащая мать поспешно бежит в комнату сына, который в тот же момент встал, чтобы разбудить её, если она спит. Они выходят и садятся на небольшой площадке между домом и морским берегом; и тут Плиний, которому тогда было восемнадцать лет, по юношеской неосмотрительности (впрочем, вызванной похвальным побуждением), берёт том Тита Ливия, читает и, по своему обыкновению, делает выписки. В это время подходит друг его дяди и, увидев мать с сыном, спокойно сидящих, причём последний занят чтением, приходит в негодование, упрекает их в неуместном хладнокровии; но его горячие слова не могут преодолеть тайного очарования, приковывающего Плиния к книге.

Был первый час дня, и свет, ещё слабый и бледный, лишь уныло озарял окрестности. Землетрясение не прекращалось, сохраняя прежнюю силу, и Плиний с матерью почувствовали себя небезопасными в том месте, где находились, решив удалиться от всех строений и покинуть город. За ними последовала толпа жителей – встревоженных, растерянных, неспособных самостоятельно принять решение и просто повторяющих действия других. Плиний упоминает здесь о множестве явлений столь же странных, сколь и ужасающих. Повозки на совершенно ровной местности откатывались назад; и хотя под колёса подкладывали камни, они не могли удержаться на месте. Море отступало, словно отталкиваемое подземными толчками, и воды, внезапно отхлынув, оставляли на берегу трепещущую рыбу. С другой стороны, надвигалось чёрное, зловещее облако, из которого в разные стороны вырывались огненные змеи – крупнее и столь же яркие, как молнии, обычно предвещающие гром.

Пришло время бежать; однако ни Плиний, ни его мать не могли на это решиться, терзаясь неизвестностью о судьбе брата одной и дяди другого. Если он ещё жив, – сказал упомянутый друг, – он хочет, чтобы вы спаслись; если погиб – его желанием было, чтобы вы остались в живых. Бегите, нельзя терять ни мгновения! – Нет, – в один голос ответили мать и сын, – мы не подумаем о собственной безопасности, пока не будем уверены в его. Услышав это, друг, тщетно уговаривавший их бежать, последовал собственному совету и удалился так поспешно, что вскоре скрылся из виду.

Вскоре облако опустилось на землю, скрыв море: оно окутало остров Капри, закрыло мыс Мизен. Тогда мать Плиния стала умолять, настаивать, приказывать сыну спасаться любой ценой. Я, – сказала она, – дряхлая и старая, сочту себя счастливой умереть,