Читать книгу - "Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов"

уже за семьдесят. И целые поколения учеников вспоминали ее как Гильзу. Мне даже жалко. Вот будет проходить ее бывший ученик, уже взрослый, однажды по кладбищу и пройдет мимо ее могилы, даже не заметив, потому что на ней будет выбито – Шмак Г. Е. А если бы было выбито – «Гильза», он бы, может быть, остановился и прослезился. Попросил бы у нее прощения. За все. И за кличку эту тоже.

А трудовика прозвали Самоделкин. Он был добродушный, маленький, в очках, психованный. Киянками кидался, когда мы хулиганили на уроке. Но отходчивый. Как-то взял нас с собой за пиломатериалами идти. Мы, пацаны, все взяли и выстроились на улице за ним гуськом, да еще и по росту. Так и шли. Он останавливался, ругался, махал руками. Велел разойтись и идти нормально. Мы разойдемся, а как только он отвернется – опять построимся у него за спиной. Потом он уже сам идет, хохочет. Прохожие смотрят, что за цирк на прогулке.

Здешнюю англичанку прозвали Be quick. Потому что она все время это повторяет, когда мы выполняем задания. Ей подходит это птичье имя.

Иногда дают просто по фамилии. Вот в этой школе химичка по фамилии Баринова, так ее прозвали просто Барыня. Правда, пацаны зовут ее чаще Бурёна или Бурёнка. Потому что у нее огромный бюст.

А бывает наоборот, что учителя дают прозвища ученикам. Это редко, но случается. У нас, в этой уже школе, Люция Муратовна ведет ОБЖ и «Основы регионального развития». Опоздал я как-то на ее урок. Минут на пятнадцать. Захожу, а она говорит: «О! Инженер Щукин явился». Некоторые засмеялись. Есть такие подхалимы – что учитель ни ляпни, сразу угодливо хохочут. А что в этом смешного? Глупость какая-то. С чего это я инженер? Так и стала меня после этого звать. «А что инженер Щукин нам скажет по этому поводу?» – «Ну не педагогично же это!» – думаю.

Люция Муратовна по совместительству еще и завуч по внеклассной работе. И вот однажды оставили нас после уроков дополнительно, вместе с «А» классом. Я забыл, как называлось это мероприятие. Двумя классами набились мы в один кабинет. Кто где расселись в тесноте, по три человека за партой. А мне еще, как назло, самая первая парта досталась. И Люция стала проводить собрание. Раскрыла папку, взяла листок и читает:

«Многие педагоги прошлого, раскрывая роль патриотизма в процессе личностного становления человека, указывали на его многостороннее формирующее влияние. Кэ Дэ Ушинский (вот так она и сказала “Кэ”, “Дэ”) считал… Ага, считал, что патриотизм является важной задачей воспитания и могучим педагогическим средством: “Как нет человека без самолюбия, так нет человека без любви к Отечеству, и эта любовь дает воспитанию верный ключ к сердцу человека и могу… могущественную опору для борьбы с его дурными природными, личными, семейными и родовыми наклонностями”».

– Слышь, Баллон, это про тебя, – сказал Хан. А Баллон его пихнул локтем. Они рядом со мной сидели. А Люция, видно, не поняла, кто там шумит, смотрит поверх очков на меня:

– А что инженер Щукин скажет по этому поводу?

Вот еще только в «А» классе не знали об этом дурацком прозвище!

Я кашлянул, встал и спрашиваю:

– Вы действительно хотите знать, что я считаю по этому поводу?

Тут наступила, как пишут в книгах, гробовая тишина.

– Я считаю, что если бы вы действительно верили в то, что вы нам сейчас говорите, то не читали бы это по бумажке, да еще и запинаясь. Я считаю, что патриотизма по шпаргалке не бывает. Я считаю, что все мы здесь зря теряем время.

И я спокойно собрался и вышел. Только руки немного дрожали, но никто не заметил.

«Вот это бомба была!» – восхищался Хан. «Славян у нас только правду шпарит! Про че хочешь спроси!» – теперь сообщал он всем вокруг. Но как-то издевательски. Он без этого не может.

А в другой раз мы не пошли на субботник. Грек, Жустик, Хан и я. Какие субботники зимой. Субботник ведь весной.

Нас вызвали к директору.

– Ну, что скажете? – посмотрела на нас директриса. Вот она очень похожа на учительницу. Немолодая, с высокой прической, в очках.

– Как сказано в Писании – не человек для субботы, а суббота для человека, – тихо ответил Грек и, опустив глаза, посмотрел на широкий серебряный принт креста на своей черной футболке.

– Прекрати эти свои штучки, – сказала Ольга Аркадьевна. – Субботник был во вторник.

– Дело в том, что, согласно действующему законодательству Российской Федерации, подобные мероприятия проводятся на добровольной основе, – сказал я. И добавил: – Вы не согласны с этим законом?

– Не пудри мне мозги, Щукин, – спокойно ответила Ольга Аркадьевна. – Вот! – она постучала ладонью по папке на своем столе. – Ваши родители дали письменное согласие на то, что не возражают против вашего привлечения к общественно полезному труду, уборке классных помещений, субботникам, озеленению…

– Думаю, что ко мне лично это не относится, Ольга Аркадьевна. Дело в том, что мне уже есть восемнадцать лет и по законодательству я сам полноправный гражданин, за которого не могут принимать решения его родители. В отношение же моих товарищей скажу, что, хотя им нет восемнадцати, они все же обладают некоторыми правами. Субботник – дело добровольное. А родители подмахнули эту расписку так, не глядя, чтобы не связываться.

– Так. Полноправный гражданин Щукин свободен. Остальным остаться.

Я вышел, и Ольга Аркадьевна проводила меня взглядом. Вот как тут сказать? Он, тот взгляд, был «исполнен недоброго обещания». Так бы Стивенсон написал. «И свет, падающий сквозь цветные стекла старого витража, делал ее лицо зловещим». Ну, про витраж это я так…

* * *

У Анны Павловны звонит телефон. Она берет его, отвечает: «Да. Слушаю». Я вижу по лицу, что это какой-то важный звонок и она его не ожидала. «Да. Одну минуту». Идет к двери, но сразу возвращается, забирает со стола свой блокнот и выходит из комнаты. Я сижу один. Думаю, интересно, дверь закрыта? Смотрю на страшную батарею с краном. Это старая чугунная батарея, покрашенная все той же зеленой краской. Между ее ребер я вижу стену и трещины на стене. Потрескалась от жара. В камерах, наверное, люди так месяцами лежат и смотрят на всякие трещинки.

* * *

Все школы похожи друг на друга в тот час, когда кончаются уроки, расходятся ученики, пустеют коридоры и даже из учителей никого не остается. Я не знаю, как это объяснить. Помню, в седьмом классе во время летних каникул пришел я в школу к секретарю