Читать книгу - "22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман"

сомнительными перспективами. А все почему? Папенька его некогда был мэром, за что собственно мы и таскали его с собой в школе. Пару раз действительно помогало. Отмазывали от отчисления. Так вот, Бориска был сыном влиятельного человека, а теперь уж и сам влиятельный человек. Правда, папеньку сие не спасло от туристической поездки в мордовские леса, но это все лирика. Бывший мэр сейчас осваивает новое хобби в виде разведения пчел в своей загородной дворянской усадьбе, а его подросший и оперившийся птенчик уже во всю сует свой нос в дела города.

Бориска забил встречу в неком заведении с громким названием «Beef boss». Оказалось, что сие – не обычная шашлычка, а что-то на богатом. Ощутил это я, когда поймал презренный взгляд охранника на стоянке. Его вообще не впечатлила батина «аудюха», что возрастом была постарше меня на пару лет. А вокруг новые «бэхи», «мерседесы», «порши» и все такое. Наворовали, клятые буржуи.

– Меня тут ожидают! – дерзанул я охраннику.

– Поссать не пустят! Только для клиентов! – парировал тот.

– Абьюзеры юзают чужой мозг, ибо свой уже спекся. Дрочильня еще никого не делала счастливым.

– Че, бля? – возбудился человек в черной форме, – Тебе палкой переебать?

– Все рамки в головах людей. Они заключены в своей тюрьме. Один шаг в сторону, и ты на воле, друг мой. Один шаг. Подумай над этим.

– Какой я тебе друг? Чего ты несешь? Ты кто вообще такой?

– Виталий Штольман – единственный и неповторимый в своем роде. Писатель-реалист. Гордость Черноречинска. Когда я помру, в центре памятник поставят в мою честь. В полный рост.

– Поссать не пустят! Только для клиентов! – вернулся в свое привычное аморфное состояние властелин калитки.

– Я понял-понял!

Каждая часть общества живет в своем мирке. Они идут разными дорогами, но иногда пересекаются, тогда-то и случаются социальные землетрясения типа этой потрясающей беседы. Есть кости, которые сложно разгрызть.

Интерес охранника к моей персоне быстро пропал, когда на парковку въехал ярко-розовый кабриолет, а из него выпорхнула знойная блондинка. Из одежды на ней были лишь шорты и черный лифчик, которые с особым трудом сдерживал молодые и аппетитные формы, да рубашка, накинутая на плечи. Машину она бросила прямо посреди стоянки. Охранник рванул к ней. Люди принимают подчинение за зрелость, отчего рьяно полируют жопу тому, кто выше в пищевой цепи. Девчушка небрежно кинула ключами в человека в черном со словами: «Припаркуй!» – и от бедра направилась в сторону входа.

– Земля, утонувшая в похоти, будет гореть напалмом, – подумал я, открыв рот от удивления, – А я точно в Черноречинске? Когда это тут так ходить стали? Это ж не Москва. Тут блядство в порицании. Похоже было.

Дамочка окинула меня презренным взглядом, мол, что это за бомж тут. Небритый. Нестриженный. Бедный. Я стоял с открытым ртом. Человек в черном вернулся на свое штатное место.

– А ее поссать пустят? – поинтересовался я у него.

– Все-таки переебать палкой? – возбудился тот.

– Молчу-молчу. А где тут летник?

– За углом.

– Благодарствую.

Я обошел величественный дворец мяса, сотворенный в лучших традициях провинциального бахвальства. За углом находилась летняя веранда, что закрыта была от мира тонированными стеклами. Навернув два круга, я нашел вход в Нарнию и попал в сказку. На входе меня встретила пышногубая девица с глубоким декольте, смело заявляющим миру о своих намерениях выйти замуж поудачнее. В глазах сканер, затем вопрос, мол, что ты, чмо, забыло тут у нас. Я, нервничая, бегал глазами по столам в поисках Бориски. Нашел. Он наминал пылающие формы кабриолетной дамы. Я трясущейся рукой указал на их стол. Хранительница врат удивленно посмотрела на моих компаньонов, затем пробежалась по мне с ног до головы, особенно зацепившись за резиновые зеленые тапочки, оставшиеся еще с армии, и таксистскую кепку.

Поверхностное мышление всюду. Люди перестали заглядывать внутрь шкафа. Никому не интересно, какие скелеты там гремят своими костяшками. Лакированный. Старинный. С ключом. Все. Перейдем к комоду.

– Ты уверен? – дама была максимально снисходительна, отчего, наблюдая сверху вниз, плевала на все нормы гостеприимства заведения.

– Вполне.

– Это ж…

– Я знаю. Это Борис Леонидович.

– Ну, если не это, то тогда…

– Хорошо.

– Точно?

– Точно хорошо.

– Пройдемте.

Пышногубая с явно виноватым видом подплыла к столу сына бывшего мэра.

– Борис Леонидович, я сердечно прошу прощения, тут вот этот утверждает, что вы его ждете.

Коммерс, нехотя оторвавшись от пышных губ своей пассии, посмотрел на посмевшую побеспокоить его барышню, затем на меня с виноватым видом и расхохотался.

– Как тебя там? – Бориска прочитал имя хранительницы ресепшена, – Юленька! – он сделал серьезный вид, – Как ты не признала гордость нашего города, великого и неповторимого Виталия Штольмана? Писателя-реалиста. Он, когда помрет, ему памятник в центре поставят. В полный рост.

– Извините! Не читаю книг!

– Оно и видно!

– Еще раз прошу прощения! – пышногубка, раскрасневшись, семеня задницей, начала удаляться.

– Э-э-э-э, как тебя там, пивко мне смени! – сын бывшего мэра звонко щелкнул по стакану, и, о чудо, он тут исчез вместе с Юленькой.

Бориска подскочил и по-братски обнял меня.

– Аленка, это Виталя. Виталя, это Аленка, – познакомил он нас.

– Виделись уже! – буднично сообщила дама, достав из сумочки мелкое зеркальце и приступив к поправке помадных слоев на своих губах, – Мась, он сиськи мои пялился на стоянке. Накажи его.

– Мась? Накажи? – заржал я. – Бориска, ой, простите, Борис Леонидович, вы что, нынче каблук?

– Виталя, не начинай! Водочки? Под мясцо?

– Тебе вон пиво несут уже, аж спотыкаются!

Перед моим глубоко уважаемым гостем образовался покрытый испариной стакан с тончайшим слоем пенки на поверхности.

– Мясцо. И чай.

– Виталий, я не узнаю вас без грима. Мы ж поколение вечных детей, что ищут только удовольствие.

– Смысл жизни не в том.

– Как не в том, если в том. Скажи, Ален!

– Ага, – не отвлекаясь от позирования перед зеркальцем ответила пассия Бориски.

– Эх, беспечная толпа, мне жаль вас.

– Нашего Штольмана явно подменили, – не успокаивался он.

– Все проще, в рулях я.

– Да ладно? Колесницей обзавелся?

– Ведром! – вставила свои пять копеек Аленка.

– Да я на батиной. На старой.

– Это ей сколько? – заржал Бориска, – Помню мы по