Читать книгу - "Отдел по борьбе с милицией 1 - Анатолий Евгеньевич Матвиенко"

— Мера пресечения избрана — заключение под стражу. Я как прокурор из Прокуратуры СССР дал санкцию, — добавил Громов. — Отменить моё решение вправе только Генеральный прокурор СССР или его заместитель, не смотрите с напрасной надеждой на товарища Пастревича, он на столь грубое нарушение не пойдёт.

— Не винават! Ничога не падпишу!

— Так и зап-пишем… Обвинение предъявлено в присутствии прокурора БССР товарища Пастревича и прокурора Громова. Обвиняемый вину не признал, от показаний и подписи отк-казался. Ваши автографы, товарищи! Как у вас налажена перед-дача арестантов в изолятор?

Громов подмахнул первым и приказал:

— Воронов! Оденьте обвиняемому наручники, изымите ремень, галстук, шнурки.

— Но, Сергей Михайлович! — взмолился Леонид. — Уведут в браслетах и не вернут, а мне за них отвечай… Уже в Мяделе они едва не уехали с Саевичем!

Пока они препирались из-за незначительных технических мелочей, с Жавнеровичем и его шефом произошли метаморфозы. Жаба словно заледенел. Выражение звёздности сползло с физиономии, она стала какой-то отстранённой. Прокурор же начал звереть.

— Миша! Как ты смел меня подвести⁈

— Ничога ня ведаю. Ничога кепскага я не рабиу. Можа, дзе-нидзе пераблытау. Адукацыи у мяне не хапае.

(Ничего не знаю. Ничего плохого я не делал. Может, где-нибудь перепутал. Образования у меня не хватает).

В переводе с белорусского, местный «Мегре» включил дурака. Пока Леонид освобождал того от ремня-шнурков-галстука, Громов поинтересовался:

— И сколько преступлений ваш доблестный кадр «раскрыл»?

— Десятки в год…

— Из числа арестованных им кого-нибудь расстреляли?

Вот тут злость на недотёпу начала перерастать в страх.

— Двое. Третий ждёт исполнения приговора.

Громов подступил вплотную к столу прокурора и опёрся кулаками в столешницу.

— Вы как юрист понимаете, что это значит? Завтра утром я доложу Генеральному прокурору о минских бесчинствах. Вас ждёт тотальная проверка всех уголовных дел, по которым этот… не хочу называть его соответствующим словом… подписал обвинительное заключение. Если отдал под суд заведомо невиновных в ситуации, когда исключительная мера практически неминуема, лично прослежу об изменении обвинения на умышленное убийство.

— Но приговор выносит суд. По делам с исключительной мерой в санкции статьи — не ниже областного! Суды проверяли…

Правильно. Любой чиновник, зажатый в угол, пытается перевести стрелки.

— Что не снимает уголовной ответственности ни с кого. Обещаю проверку судебной системы — каким образом ваши суды одобряют явные и грубые фальсификации. Достанется и прокуратуре, поддерживающей в суде заведомо сфабрикованные обвинения.

Пастревич вскипел:

— Вы уверены, что у вас достаточно полномочий, чтоб организовать тотальное перетряхивание всей нашей системы правосудия?

Снова правильно. Даже кролик, зажатый в угол, огрызается.

— Я — человек маленький. Но вскрывать подобные факты и карать, невзирая на личности и прочие прошлые заслуги, — распоряжение ЦК КПСС и лично товарища Гагарина. Встряска предстоит также в УУР МВД БССР, чьи доблестные сыщики помогали Жавнеровичу, а потом сидели, сложа руки, вместо того, чтоб искать истинного преступника.

Милицейские проблемы, пожалуй, мало интересовали Пастревича. Самому бы выжить!

Громов обернулся к обвиняемому.

— Гражданин Жавнерович, какой суд вынес смертный приговор по последнему делу?

— Не памятаю. Не ведаю. Ничога не ведаю. Дзе гэта я? Хто вы такия?

— О-о, дед под дурку косит, — Леонид едва сдержался, рука аж чесалась выписать жабе подзатыльник. — Товарищ прокурор, расстрельные дела наверняка на контроле в Верховном Суде. Думаю, товарищ Громов меня поддержит: позвоните и попросите отсрочить исполнение приговора из-за вновь открывшихся обстоятельств.

Пастревича вдруг пробрал истерический смешок.

— Знаете… а я уже подписал приказ о премировании Жавнеровича за быстрое раскрытие в Браславе.

— Мож-жете отдать деньги нам, — съязвил Айварс, до этого прятавший ехидство. — Убийца арестован в день задержания Титкова. По друг-гой статье, окончательные доказательства убийства добыты позже.

— Ён прызнауся? — жаба на время стал «вменяемым».

— Какая разница? — ответил Громов. — Мы предъявляем обвинение и спрашиваем — признаёт ли себя человек виновным, только когда доказательств достаточно, и признание не имеет решающего значения. Как и вашем деле. Я, например, предпочитаю, чтоб обвиняемый выворачивался, пытался уйти от уголовного преследования. Заранее исключаются любые пути уклониться от ответственности. А если в материалах дела болтается одно признание, едва подкреплённое соплями, то обвинение запросто рассыплется в суде. Подсудимый, науськанный адвокатом, заявляет: не виновен, признание выбито пытками и угрозами, у меня алиби. Наши суды, конечно, обычно не идут на полностью оправдательные приговоры, могут исключить что-то из обвинения. Но когда не видят вины подчистую, меняют меру пресечения и кидают дело на доследование, чтоб уж следователь прокуратуры или МВД сам его прекратил. В военных трибуналах иначе, но там уровень контроля и законности выше, чем на гражданке.

Понятно, что ради Жавнеровича Громов столь длинную лекцию не читал бы, речь адресовалась Ловкнису и Воронову.

Вздохнув тягостно, будто отдаёт распоряжение о выборе цвета краски на собственную могильную оградку, Пастревич поднял телефонную трубку.

— Никодимович! Добрый день. Точнее — недобрый. У вас одно расстрельное дело есть. В порядке надзора. Уже рассмотрели? Как оперативно, хвалю. Вот что, к исполнению не обращайте. Будет постановление о возобновлении производства по вновь открывшимся обстоятельствам. Каким? Мой самый звёздный следователь начудил. Да, вплоть до освобождения осуждённого, но вперёд забегать пока не будем. Спасибо! — он положил трубку. — Товарищи, я сам подпишу постановление о возобновлении производства. Привлеку кого-то из города или области, кто с Жавнеровичем не знаком и не заинтересован ни вытащить его, ни утопить. Чтоб объективно оценил. Сам изучу. Проверка проверкой, но от имени прокуратуры Белоруссии и всей нашей правоохранительной системы выражаю вам благодарность за указание на недостатки, которые, к сожалению, мы не выявили своевременно своими силами.

Он словно репетировал самооправдательную речь на коллегии Прокуратуры СССР, но закончить не дали милиционеры, вызванные для сопровождения Жавнеровича. Жабу знали все, и вести его под локоть, шаркающего спадающими ботинками без шнурков, им было странно.

— Выделить машину, чтоб отвезла на вокзал? — продолжал подлизываться прокурор, от «вы уверены, что у вас достаточно полномочий» не осталось и тени. Переобулся в прыжке.

— Спасибо. Поезд в одиннадцать вечера, скоротаем время.

Ловкнис сдал прокурору дело Жавнеровича о незаконном задержании. Можно быть уверенными, Пастревич размотает его на совесть, изо всех сил дистанцируясь от «звёздного» следователя, у которого «не хапае адукацыи». Каковы же остальные, беззвёздные? Скорее всего, обычные пахари уголовно-процессуального производства, не имеющие наглости карабкаться вверх по трупам.

Они сели на поезд, отходивший в 19−00