Читать книгу - "Антон Чехов - Полина Ребенина"

дала развод. Но какой! Решением Тульской епархии их брак «за нарушение супружеской верности» женой, а также за «прижитие в отсутствие мужа ее дочери Елены» расторгнут.

При этом «…произошедшая от прелюбодеяния дочь Анны Сокольниковой Елена в метрической статье… означена незаконною». Признанная неверной разведенная жена «осуждена… на всегдашнее безбрачие и назначением ей срока церковного покаяния… сроком на семь лет под надзором духовника». Находящиеся в разводе муж и жена Сокольниковы входили в московский литературный мир, и Чеховы хорошо знали их обоих.

Нужно было содержать семью, и Александр решил переехать с женой и ее сыном в родной Таганрог. Он служил поочерёдно в таганрогской (1882–1886), петербургской (1885) и новороссийской (1885–1886) таможнях. В то время как существование московской семьи после приезда Антона, в результате его тяжких трудов, как будто налаживалось, жизнь его старшего брата Александра была полна треволнений.

В 1883 году в Таганроге родилась у него дочка Мария, которую они с женой любовно называли Мосей или Мосевной. Это первая дочка Александра, желанная и обожаемая. Однако отец Павел Егорович никак не соглашался признать незаконное сожительство сына, а следовательно, и рождение незаконнорожденной дочери не одобрял. Александр сильно переживал этот разлад и писал родным жалостливые письма.

Но вот пришло Александру письмо от Антона, который, как всегда, постарался разрулить эту мучительную ситуацию и все расставить по своим местам. Письмо это очень важное, так как в нем высказывает Антон свои мысли о важности отстаивать свою позицию, о самоуважении, о внутреннем достоинстве: «20-е числа февраля 1883, Москва. Первым делом поздравляю тебя и твою половину с благополучным разрешением и прибылью, а г. Таганрог со свеженькой гражданкой… Не знаю, чего ты хочешь от отца? Враг он курения табаку и незаконного сожительства – ты хочешь сделать его другим? С матерью и теткой можно проделать эту штуку, а с отцом нет. Он такой же кремень, как раскольники, ничем не хуже, и не сдвинешь ты его с места. Это его, пожалуй, сила. Он, как бы сладко ты ни писал, вечно будет вздыхать, писать тебе одно и то же и, что хуже всего, страдать… Какое дело тебе до того, как глядит на твое сожительство тот или другой раскольник? Чего ты лезешь к нему, чего ищешь? Пусть себе смотрит, как хочет… Ты знаешь, что ты прав, ну и стой на своем, как бы ни писали, как бы ни страдали… Всякий имеет право жить с кем угодной как угодно – это право развитого человека, а ты, стало быть, не веришь в это право, коли находишь нужным подсылать адвокатов… Что такое твое сожительство с твоей точки зрения? Это твое гнездо, твоя теплынь, твое горе и радость, твоя поэзия, а ты носишься с этой поэзией, как с украденным арбузом, глядишь на всякого подозрительно (как, мол, он об этом думает?), суешь ее всякому, ноешь, стонешь… Будь я твоей семьей, я бы по меньшей мере обиделся. Тебе интересно, как я думаю, как Николай, как отец?! Да какое тебе дело? Ты и Анну Ивановну настроил на свой лад. Еще в Москве она при встрече с нами заливалась горючими слезами и спрашивала: „Неужели в 30 лет… поздно?“ Как будто бы мы ее спрашивали… Наше дело, что мы думали, и не ваше дело объяснять нам. Треснуть бы я себя скорей позволил, чем позволил бы своей жене кланяться братцам, как бы высоки эти братцы ни были! Так-то…»

То, как сильно Александр полюбил свою кроху-дочку, следует из его последующих писем Антону: «Мосевна – чистый бутон… Весела, смеется, умна, радует наши родительские сердца и с каждым днем делается все более и более похожей на дедушку, настолько, что мне даже обидно, ведь я отец, а не дедушка… Ну настоящий Палогорч! Недаром он благословил ее. Должно быть (выражаясь по-нашему, по-провинциальному), сердце сердцу, или, вернее, кровь крови весть дает! Чадо – как следует. Появились два верхние зуба, сопровождавшиеся запорами и клистирами по рецепту… Девочка в полном здравии и благополучествует. Катьку любит, меня тоже, а с материной сиськой устраивает такие фокусы, которые уже обличают в ней прямо ум, а не рефлексы. Ест суп, корки хлебные, сосет мясо и молоко…»

«У вас такая умница племянница, что вы все ахнете, как увидите ее, притом вы совершенно напрасно, дядюшка Антон Павлович, обозвали ее замазурой, она постоянно ходит чистенькая и как исключение из всех детей никогда не пускает слюней, даже во время прорезания зубов; говорит „папа“, ходит вокруг дивана, ставит куклу в угол и кричит ей „стой“ и при этом грозится пальчиком, делает сороку, бьет ладушки, как только услышит веселую музыку. То, что бы ни делала в это время, все бросает и начиняет плясать, т. е. махать руками и дрыгать ногами, если же переменить мотив на минорный, то ей это не нравится, она сейчас начинает куксить. Да всего и не перечтешь, одно только скучно: никуда меня от себя не отпускает, и я буквально выхожу из дома только раз в месяц…»

Но вот с маленькой крошкой случилось что-то неладное, и Александр пишет Антону: «…Чадо мое – хуже всякой данной величины. Режутся глазные зубы… Вероятно, в силу этого обстоятельства девочка стала, при добрых телесах, хила, скучна, куксива, плачуща, сонно-бессонна и очень вообще для родителей несносна. Приглашал я медиков. Сказали они, что сие – к зубу, строго-настрого запретили всякие медикаменты и только по неотступной просьбе страждущей по дитяти матери дозволили манный сироп..!»

И вдруг через неделю летит от Александра в Москву отчаянная телеграмма: «ЕДЕМА ЦЕРЕБРИ ДВА КОНСИЛИУМА МУСКУС ЗРАЧКИ НОРМАЛЬНЫ АПАТИЯ ПОСТОЯННЫЙ СОН НЕУЗНАВАНИЕ МАТЕРИ БЫЛА РВОТА ПУЛЬС 82 ТЕМПЕРАТУРА 36,5 ДЫХАНИЕ РОВНОЕ БЕЗНАДЕЖНА ГЛАЗА БЕССМЫСЛЕННЫ СОСЕТ ЛЕНИВО ЧЕХОВ».

Едема церебри по-латыни означает отек мозга, и значит, что состояние девочки очень тяжелое. И через два дня новое письмо: «Мося еще жива, но это уже давно не человек, а конвульсивно содрагающийся ежеминутно трупик, лишенный всякого сознания. Уже два дня левая рука и нога парализованы, зато правые конечности двигаются усиленно, ритмически в одном и том же направлении – к голове и обратно. Глаза открываются, блуждают, долго стоят не мигая и снова закрываются. Сознания – полный нуль. Не узнает никого. Ромбро и Фамилиант ездят ежедневно, как две гоголевских крысы; пришли, понюхали и – убежали. Пичкали они Мосю сутки каломелью, двое суток пепсином и мускусом и теперь только дали холодные компрессы на голову и йод и бром… В выздоровление может поверить только тот, у кого нет