Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

сторожей мне дадут двенадцать. За кусок царской клешни — тридцать пять, если торговаться зло. За меня, если кто-нибудь однажды приглядится к моей тени и правильно её опишет, — пятьдесят.

Я стоял в строю, смотрел прямо перед собой и держал руки по швам. Ладони были мокрые. Тьма под кожей левой руки лежала смирно, тяжело, как налитая свинцом, и я впервые за два года был этому по-настоящему рад.

Ты слышал, спросил я её мысленно. Пятьдесят крон. Сиди тихо.

Она не ответила. Она никогда не отвечала словами. Но в глубине, под самыми подошвами, что-то большое повернулось во сне и снова затихло, и от этого у меня по спине потекло горячим.

* * *

Списки читали у крыльца, по одному.

Тех, за кем приехала родня и у кого дара не нашли, отпускали сразу — правда, сначала под подписку: писарь совал бумагу, чиновник объяснял простыми словами, что за длинный язык полагается казённый дом на пять лет, и только потом открывали калитку.

За калиткой стоял табор.

Он поредел за эти дни, но не разошёлся. Дымили костры, у самой ограды толклись люди в одеялах, кто-то держал узелок, кто-то просто держался за прутья. Когда выкликали номер и мальчишка шёл к калитке, оттуда вскрикивали, и это было слышно всему двору.

Я стоял и смотрел, как чужих детей забирают чужие матери.

Вцепляются, ощупывают, поворачивают лицом к свету, ревут в голос. Один заводской упирался и бубнил, что он уже большой, а мать всё равно тащила его к себе и целовала в стриженый затылок. За два года я разучился на такое смотреть. На изнанке это был бы просто опасный шум, на который сбегутся все, кто ходит в песке.

Женщина в красном платке к калитке не подошла ни разу.

Она стояла чуть в стороне от костров и смотрела мимо детей — на задний двор, где вчера грузили подводы. Ей уже сказали. Не знаю, кто именно и какими словами, но по тому, как она стояла, было ясно: сказали.

Я отвернулся первым. Это тоже приютская наука: не смотреть в упор на чужое горе, если не можешь его снять.

— Восемьдесят шестой! — крикнули с крыльца.

Я пошёл давать подписку.

Стол вынесли под навес, и там горело сразу три лампы — писарь жаловался, что в потёмках сажает кляксы. Я подошёл, взял перо и наклонился над бумагой.

Тени от меня легло три.

Две лежали как положено. Третья, от левой лампы, была короче, чем ей полагалось, гуще у самого основания и краем заползала на ножку стола, будто её туда что-то тянуло.

— Расписывайся, — велел писарь.

Я поставил ногу иначе, локтем сдвинул медный подсвечник на ладонь вправо — «извиняюсь» — и накрыл собственной спиной весь этот срам.

— Не толкай, — буркнул писарь. — Опрокинешь, весь стол зальёшь.

— Виноват.

Я расписался. Своей рукой, полным именем, впервые в жизни на казённой бумаге: «Марк, лоденский, номер восемьдесят шесть».

Веллер стоял под навесом, у второго столба, и в бумагу не смотрел.

* * *

Список отправляемых в Маренгольм читали последним.

Их оказалось девятнадцать. Девятнадцать человек из шестидесяти одного — все с подтверждённым даром: водники, двое искателей, четверо с малым светом, костоправ, ещё какие-то, чьи глубины я не разобрал.

— Сольвей, Ариана, дом Сольвей, — прочитал чиновник и остановился.

Он поднял глаза от бумаги и посмотрел на неё через двор. Ариану вывели из лазарета в кресле, укрыв казённым одеялом, и лицо у неё было того же цвета, что и одеяло.

По строю прошёл шепоток. Заводские, приютские, кто угодно — фамилию знали все. Запад, врата, тварей отворили, а платит теперь всё княжество.

— Записано верно? — спросил чиновник у писаря.

— Верно.

— Пиши особо: под наблюдением.

Ариана не сказала ничего. Она держала спину ровно, как учили с пяти лет, и смотрела поверх голов, и никто в этом дворе не догадался бы, что она третий день не может сама дойти до окна.

Дальше прочитали ещё троих, а потом чиновник свернул лист.

Сандры в списке не было.

Я знал, что не будет. Я всю ночь себе это говорил, и всё равно, когда он свернул бумагу, у меня в ушах зашумело, как перед обмороком.

По протоколу: дара не выказала. По уставу: слепых на казённую службу не берут. По здравому смыслу: отправить обратно в Лоден, в приют, в барак к Браму, как только снимут запрет на отправку.

По моему счёту это выходило так: нас развезут в разные стороны, и через год я стану водником при поисковом отряде где-нибудь у болот, а она — слепой приютской девчонкой, которую в шестнадцать спишут в услужение.

Я вышел из строя.

— Куда, — окликнул смотритель.

— К старшему.

* * *

Веллера я нашёл в сестринской, за столом с двумя журналами.

Он не удивился. Он вообще, кажется, за тридцать лет разучился удивляться: посмотрел на меня поверх страницы, дописал строку, обмакнул перо и только потом отложил.

— В строй.

— У меня дело.

— У всех дело.

— У меня — на семь строк вашей книги, — сказал я. — А у вас в книге про меня стоит шесть.

Он положил ладонь на журнал. Медленно, всей ладонью, как кладут на крышку.

— Откуда ты знаешь, сколько там строк?

— Оттуда, что вы их сами и пишете. Номер, округ, дата, пробуждён, дар, глубина. Шесть граф на человека. — Я перевёл дух. — А как он там жил и от чего умер, у вас записать некуда.

В сестринской было тихо. За стеной кто-то катил тележку, и склянки на ней звенели.

— Дальше.

— Я был там два года. Не три ночи, два года. И я помню всё: где вода, где её нет, какие твари ходят на звук, а какие на свет, почему нельзя отвечать, когда тебя зовут знакомым голосом, и что бывает с теми, кто ложится спать в тёплом месте. Ваши следующие партии войдут туда через месяц. Через месяц у вас снова будет восемьдесят шесть детей и двадцать пять гробов.

Он не шевельнулся.

— Я продиктую вам всё, что знаю, — сказал я. — Два дня, сколько влезет, хоть до отправки. Бесплатно. Мне за это ничего не надо.

— Что-то надо, — сказал Веллер. — Иначе бы не пришёл.

— Надо. Слепая девчонка из нашей партии. Сандра. Она идёт в списке на Лоден.

— Дара не выказала.

— Она вывела из-за врат двоих одарённых, — сказал я. — Одну вашу светоносицу и одного водника, которого вы завтра повезёте в Маренгольм. Без неё в этом дворе стояло бы на два человека меньше, и в