Читать книгу - "Царь. Книга 1 - Никита Хорошев"

тому самому сценарию, что когда-то с блеском разыграл мой реципиент. Не было нужды выдумывать что-то новое, когда имелся пример способа, идеально сработавшего именно в этих реалиях, с этими людьми, с этим укладом. Нужно было лишь внести несколько правок в партитуру.

Великая пьеса под названием «Отъезд государя в Александровскую слободу» будет сыграна, но гораздо раньше намеченного историей срока. И называться она будет иначе, и масштабы её повергнут боярство не просто в уныние, а в состояние парализующего ужаса. Я собирался нанести не просто удар по их спеси и вольностям, а вырвать с корнем саму мысль о возможном неповиновении. Но прежде чем великий князь «гневно» покинет свой престольный град, нужно было подготовить почву.

Пока я буду формально «в отъезде», должны будут выйти мои первые указы. Те самые, что я сейчас выводил на бумаге. Указы, которые Боярская дума будет обязана не просто рассмотреть, а одобрить. Единогласно. И не просто одобрить, а принести на них присягу, целовать крест во свидетельство своей верности и готовности к исполнению. Это будет их первая проверка на прочность. И первый камень в фундаменте моей неограниченной власти.

Глава 12

Несмотря на то, что по принятому в Великокняжеском дворе христианскому обряду похороны должны были состояться на третий день после смерти, покойную мать решили хоронить на второй. Тут в обряды вмешалась прагматика жизни — после отравления ртутью тело убитого начинает очень быстро чернеть и распухать, превращаясь в нечто отталкивающее, мало похожее на человека.

Кожа становится словно восковой, приобретает сначала желтоватый, затем синеватый, а после и вовсе чёрный оттенок. Черты лица искажаются до неузнаваемости, раздуваются, теряют всякое сходство с прежним обликом. Так что выхода, кроме как нарушить обряд, не оставалось. Никто не хотел, чтобы народ увидел государыню-регентшу в таком виде — это породило бы слухи, домыслы, разговоры об убийстве, которые бояре предпочли бы заглушить.

Меня обрядили в золотые парчовые одежды — тяжёлые, душные, пропитанные запахом ладана и воска, — и выпустили в свет, аки картину: смотреть можно, трогать нельзя. Одежды давили на плечи непривычным весом, каждое движение отзывалось тяжестью в мышцах, словно на меня навесили кольчугу. Воротник царапал шею грубой вышивкой — золотые нити кололись, впивались в кожу, заставляя ёрзать и морщиться, но я без труда сдерживался, не подавая виду. Держался прямо, не показывая дискомфорта, выучив за прожитые жизни: государь не имеет права на слабость, даже если ему всего семь лет.

К гробу покойницы меня не допустили, и мне оставалось лишь досмотреть всё действие до конца со стороны, стоя в окружении бояр и церковников, что толпились вокруг меня плотной, давящей стеной. Их тела создавали живой барьер между мной и гробом, будто опасались, что я вдруг вырвусь, побегу к матери, увижу то, что видеть не должен. Я чувствовал их дыхание на своей макушке, слышал шорох их шуб и ряс, ощущал запах их тел — смесь немытой кожи, дорогих тканей и благовоний, которыми они пытались перебить естественный смрад.

Мотивы запрета увидеть покойницу тоже были ясны, как день. Такое зрелище впечатывается в сознание ребёнка на всю жизнь несмываемым клеймом, въедается в память, как раскалённое железо в дерево. И однажды, придёт время, когда он поймёт, почему его мать имела такой вид при погребении, и решит отомстить обидчикам своей семьи. Бояре боялись этого — боялись моей памяти, моей будущей мести, моего гнева. Боялись, что я, повзрослев, начну задавать вопросы, копать, искать виновных. Потому и держали меня на расстоянии, подальше от истины, в удобном для них неведении. Пусть мальчик думает, что мать умерла своей смертью, от болезни, от воли Божьей — так спокойнее для всех.

Похороны проходили в Вознесенском монастыре — женском, древнем, где хоронили великих княгинь с незапамятных времён. Первая жена Дмитрия Донского, Евдокия, основавшая эту обитель, покоилась здесь же, как и многие другие знатные женщины рода владимирских князей. Монастырь стоял в самом сердце Кремля, рядом с Архангельским собором, где покоились останки князей. Два храма — мужской и женский — стояли бок о бок, словно отражая порядок вещей: мужчины и женщины разделены даже в смерти.

Стены белые, побеленные известью, сияли в утреннем свете, почти ослепительные на фоне серого московского неба. Купола золотые, блестящие под апрельским солнцем, слепили глаза своим блеском. Снег на крышах уже подтаивал, превращался в грязную кашу, стекал мутными ручьями по водостокам, капал с карнизов на головы собравшихся, оставляя тёмные пятна на дорогих одеждах. Весна пришла в Москву, но принесла с собой не радость, а слякоть и сырость, как будто сама природа решила отметить смерть регентши грязью и унынием.

Народу было много — бояре, церковники, служилые люди и дворцовые дьяки. Все пришли не по любви к покойной, а по обязанности, по страху, по необходимости показать своё присутствие. Не явиться на похороны государыни-матери значило бы навлечь на себя подозрения, показать неуважение к власти, пусть даже эта власть уже лежала в гробу. Лица были серьёзными, правильно скорбными, с понурыми взглядами и опущенными уголками губ, но глаза выдавали истинные чувства — любопытство, расчёт, ожидание перемен.

Кто-то шептался с соседями, прикрывая рот ладонью, передавая свежие слухи и сплетни. Кто-то многозначительно переглядывался, кивая в сторону других бояр, оценивая расстановку сил. Кто-то просто стоял и смотрел на меня, оценивая, взвешивая, прикидывая свои будущие действия — искать ли моего расположения или игнорировать меня как ничтожество.

Я стоял в первых рядах, окружённый боярами — Шуйскими, Бельскими, Глинскими, Кубенскими. Они теснились вокруг меня, словно стая волков вокруг добычи, каждый пытался стоять ближе остальных, локтями расталкивая соседей, наступая на ноги. Каждый демонстрировал своё право быть рядом с государём, своё особое положение при дворе, свою близость к трону. Чувствовалось напряжение между ними — невысказанное, но осязаемое, как перед грозой, когда воздух становится густым и тяжёлым. Они формально улыбались друг другу, растягивая губы в подобие учтивости, кланялись почтительно, склоняя головы ровно настолько, насколько требовал этикет, но в глазах читалась откровенная вражда. Каждый видел в соседе конкурента, соперника, потенциального врага в грядущей борьбе за власть.

Казалось, они все разом заключили негласный уговор — вытеснить из памяти утренние события, как гонят прочь дурной сон, от которого просыпаешься в холодном поту. Каждый из этих могущественных вельмож решил для себя, что ничего из ряда вон выходящего не произошло, что им лишь показалось, привиделось, померещилось в полумраке палат. Куда проще было убедить себя в обмане чувств, чем признать, что мир за несколько коротких мгновений перевернулся, и мальчишка-государь, которого они привыкли не принимать всерьёз, обрёл голос и волю из