Читать книгу - "Царь. Книга 3 - Никита Хорошев"

А в-третьих, и сие есть главное, Иван Юрьевич… Я с них ока не спущу. Люди, твои люди, коих ты им придашь для «связи», станут на деле их стражами тюремными. Мне станут доносить о всяком их шаге, о всяком слове, о всякой полушке потраченной. Глинские будут служить мне, в твёрдой уверенности, что былую власть себе возвращают. Но будут они лишь орудием в замысле моём. И едва помыслят они об измене, как люди твои глотки им перервут прежде, нежели те успеют вскрикнуть.

Шигона медленно, с уважением покачал головой.

— Воистину, государь. Разум твой аки бездна. Я отберу лучших людей из тех, что ныне в городе. После сменим их на таких, что и тени своей страшатся. Глинские и дыхнуть без твоего на то ведома не посмеют.

— Вот и славно, — я кивнул, возвращаясь к бумагам. — Теперь же зови дьяков. Надобно проверить, как идёт перепись земель в Поместном приказе. Ибо к Захарьину у меня накопилось вопросов немало.

Маховик государства набирал обороты, перемалывая человеческие судьбы и выковывая из них фундамент новой Державы. И я не собирался давать ему передышку. Ни на единый миг.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь новые, прозрачные оконницы, золотили пылинки, плясавшие в неподвижном воздухе Средней палаты. Вечер выдался на редкость ясным и знойным, но здесь, за толстыми каменными стенами Кремля, царила привычная, почти могильная прохлада.

Я сидел в своём высоком кресле, подложив под спину жёсткую сафьяновую подушку, и отрешённо вслушивался в монотонный, убаюкивающий бубнёж дьяка.

— … и в деревне Горелово, что за князем Телятевским писана, дворов тяглых два на десять, пустошей пять, лесу не пашенного вдоль речки Гнилуши — две тыщемеры с четвертью. А с тех дворов оброку исходит…

Мой взгляд скользнул по фигуре Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, главы новообразованного Поместного приказа. Боярин стоял навытяжку у дальнего конца стола, всем своим видом изображая величайшее почтение и неусыпное внимание. Однако мелкие капли пота, бисером усеявшие его высокий лоб, и нервно подрагивающие пальцы, вцепившиеся в край расшитого пояса, выдавали его с головой. Он волновался. И было отчего.

Перепись земель, затеянная по моему строгому указу, продвигалась со скрипом, вязла в трясине боярского саботажа, дьячей лености и векового, непрошибаемого русского «авось». Я слушал цифры, выводимые скрипучим голосом дьяка, и понимал, что они не стоят и той бумаги, на которой написаны.

Всё это было ложью. Наглой, неумелой, шитой белыми нитками ложью. Князья и бояре утаивали от государева ока лучшие пашни, списывали плодородные заливные луга в «пустоши» и «неудобья», занижали число дворов, чтобы уйти от налогов и не выставлять положенное число конных и оружных. А дьяки, получив щедрую мзду, охотно закрывали на это глаза, скрепляя фальшивые росписи своими печатями.

Это было немыслимо. Это рушило в самом корне все мои планы по созданию сильной, централизованной державы. Без точного знания о ресурсах страны невозможно было ни планировать бюджет, ни собирать армию, ни строить заводы.

Я поднял руку, прерывая дьяка на полуслове.

— Довольно, — голос мой прозвучал тихо, но в нём лязгнул металл, заставивший Захарьина-Кошкина вздрогнуть и вытянуться ещё сильнее.

Дьяк торопливо захлопнул писцовую книгу и попятился в тень, подальше от государева гнева. Я перевёл тяжёлый, немигающий взгляд на главу Поместного приказа.

— Ромка, — начал я вкрадчиво, словно обращаясь к неразумному дитяти. — Поведай-ка мне, отчего в росписях твоих, что ты мне днесь принёс, вотчина князя Телятевского на треть усохла противу того, что в старых писцовых книгах деда моего, Ивана Великого, значилось? Неужто земля русская сама собою в тартарары провалилась? Аль речка Гнилуша вспять обратилась и луга заливные смыла?

Захарьин-Кошкин побледнел. Его кадык судорожно дёрнулся.

— Государь-батюшка… — пробормотал он, нервно теребя пуговицу на кафтане. — Земли те… поросли-де они лесом, кустарником затянулись. Смерды разбрелись от набегов татарских да от мора. Пахать некому, оттого и в пустоши записали. Всё по правде, государь, землемеры мои, досконально всё вымеряли.

— Вымеряли, молвишь? — я усмехнулся, и усмешка эта не сулила боярину ничего хорошего. Я медленно поднялся с кресла, опираясь руками о стол. — И чем же они вымеряли? Саженями косыми да локтями кривыми? Аль, может, на глаз прикидывали, за братиной у князя Телятевского восседая?

Я ударил кулаком по столу. Звук выстрелом разнёсся по палате. Захарьин-Кошкин рухнул на колени.

— Лжёшь, Ромка! Лжёшь ты, и писцы твои продажные брешут! Землю от меня, государя своего, утаиваете! Крадёте у Державы её же кровь и плоть!

Я вышел из-за стола и навис над стоящим на коленях боярином.

— Мнишь, не ведаю я, как вы дела свои ведёте? Князь сунет дьяку мошну с серебром, а тот ему и спишет лишнюю тысячу десятин в «неудобья»! А мне опосля того ратников кормить нечем!

Вокруг, повинуясь моему гневу, с хищным скрежетом вышло из ножен железо. То служилые, стоявшие недвижными истуканами у стен, в едином, отточенном до безупречности движении обнажили кривые сабли, готовые по первому кивку снести повинную голову. Я увидел, как дёрнулось и застыло мертвенной маской лицо Захарьина-Кошкина, как остекленели его глаза, устремлённые не на меня, но на блеснувшую в полумраке сталь. И в этот миг я безошибочно понял: человек, которому суждено было дать начало целой династии Романовых, в этом сухом и безжалостном лязге слышал лишь похоронный звон по собственной душе.

Глава 13

Нет, так не пойдёт, нельзя давать волю эмоциям детского организма.

Я перевёл дух, успокаивая бешено бьющееся сердце. Гнев — плохой советчик. Здесь нужен был холодный расчёт и железная система, против которой не устоит никакая боярская хитрость. Встряхнувшись я посмотрел на испуганного брата, что несмотря на усталость от поездки, решил закончить упражнения и сейчас сидел за тем же столом.

— Встань, Роман Юрьевич, — велел я, отходя к окну. — То, что вы принесли мне сегодня — не перепись. Это фи…

Хотел сказать: филькина грамота, но вовремя вспомнил, что ещё не пустил эту фразу в оборот, да и митрополитом у меня ещё не Филипп сидит.

— Сор. — Подобрал я слово. — И я велю сжечь эти росписи прямо на дворе, на глазах у всей Москвы.

Захарьин-Кошкин поднялся, понимая, что его не собираются убивать прямо сейчас, но всё ещё тяжело дыша и вытирая пот со лба.

— Государь… как же быть тогда? — пролепетал он. — Иного способу мерить землю отцы наши не ведали.

— Значит, придётся забыть то, что ведали отцы, и учиться тому, что повелю, — отрезал я, поворачиваясь к нему. В моём мозгу, словно на экране монитора, уже выстраивалась чёткая, безупречная схема. Геометрия, тригонометрия, топография — знания, которые я сейчас собирался обрушить на головы этих дремучих