Читать книгу - "Негаданная Судьба - Лунная Кошка"

глубоко заблуждаешься, если думаешь, что я сделаю хоть шаг отсюда без леди Эмин.

— И что же ты сделаешь, Торин? — насмешливо изрек Владыка. — Устроишь потасовку прямо здесь? Я уверен, что ты и твои друзья достаточно дурно воспитаны, чтобы быть способными на это, но ты не находишь, что численный перевес на моей стороне?

Он отвернулся от гнома и не спеша зашагал по залу, сложив руки за спиной.

— Ты — недоразумение, Торин, — продолжил он, и в его голосе послышалось нескрываемое презрение. — Весь твой род — одна большая, чудовищная ошибка, которую ваш создатель допустил то ли от отчаяния, то ли от безысходности. Он сам раскаивался в том, что сотворил.

В стальных глазах гнома на мгновение полыхнула ярость. Он глубоко вздохнул, и глядя королю эльфов прямо в глаза, громко и четко произнес:

— Я вызываю тебя на честный поединок, Трандуил Лихолесский, — и в воцарившейся абсолютной тишине добавил: — Я в своем праве. Ты не можешь отказаться.

Как по команде сразу все головы повернулись в сторону Торина, но тот остался невозмутим. Зато Гермиона была уверена, что прежде никогда еще не видела такого разноцветья эмоций на лице эльфа. Впрочем, гномы выглядели не менее удивленными.

— О-хо-хо, вот дела... — качая седой головой, пробормотал старый Балин.

Взметнулись вихрем полы серебристых одежд, и Трандуил в мгновение ока оказался рядом с гномом. Приблизив лицо вплотную к его, он прошипел:

— О, значит все же есть для подгорного короля нечто более ценное, чем Аркенстон, не правда ли? Ты не боишься, Торин Дубощит, что сгинешь здесь навеки вместе с горсткой своих дружков? А дракон будет и дальше пускать под гору клубы дыма да посмеиваться над тобой, пока не найдется тот, кто продырявит ему брюхо и заберет сокровища. Кому, как не тебе, знать, сколько найдется охочих до гномьего золота! Неужели человеческая девчонка, пусть и колдунья, стоит этого?

Она стоит и большего.

Торин медленно обвел взглядом пребывающую в ступоре гномью компанию и остановился на младшем племяннике, который с нечитаемым выражением на лице пытался высвободиться из рук удерживающих его Фили и Ори. Его сердце мучительно заныло — столько пустоты и боли было во взгляде молодого гнома. Он сорвался с места и в несколько шагов оказался рядом с Кили, порывисто схватил его за плечи и прижался лбом к его лбу.

— Почему, дядя? — прошептал Кили, подняв на него покрасневшие глаза. — Зачем ты это делаешь?

— Послушай меня внимательно, Кили, — скороговоркой пробормотал Торин. — Мне жаль, очень жаль, но ты не воин теперь. Сделаешь сейчас глупость — и Трандуил убьет тебя, не моргнув глазом, а Эмин останется в Лесном королевстве, а я не смогу возразить ему хоть одним словом, потому, что это поединок чести. Я не буду вправе даже мстить за твою смерть. Мы потеряем вас обоих, ты этого хочешь?

— Я хочу умереть, — повесив голову, мрачно отозвался Кили. — Это должен был быть мой бой...

— Мне жаль, — повторил Торин, отпуская племянника и утешающе хлопая его по плечу. — Но только так мы можем сохранить Эмин.

Он отвернулся от Кили и, подняв глаза, встретился с серьезным и очень настороженным взглядом Гермионы. Все эмоции настолько ясно были написаны на ее миловидном лице, что Торин невольно улыбнулся. Храбрая, сильная, но вместе с тем такая чистая, искренняя и бесхитростная, каким может быть только невинный ребенок. Он мог читать ее, словно открытую книгу.

И сейчас он сделает все, что в его силах, и даже превзойдет самого себя, если понадобится, чтобы вызволить Эмин из этой передряги. Он сделает это для нее, потому, что взгляд, полный недоумения и испуга, глаза с блеском непролитых слез, ранят его сильнее, чем любые насмешки из уст Трандуила. Он сделает это для Кили, который раздавлен собственной беспомощностью и лишен возможности защитить ту, которую любит.

Если все твои цели так высоки, почему ты так боишься заглянуть в собственную душу? Что ты так боишься там отыскать? Как назвать то чувство, которое сейчас скребет ее драконьими когтями?

Не лги, Король-Под-Горой. Ты делаешь это для себя. Почему... Повинишься потом, когда все это закончится, и, если на то будет воля Ауле, закончится хорошо.

— Ты боишься, Трандуил? — криво ухмыльнувшись, прошипел Торин. — Хочешь отказаться от поединка и стать посмешищем даже для своих эльфов?

Лицо Владыки стало белее снега на вершине Одинокой Горы. Торин спокойно следил, как тот молниеносно с тихим шорохом извлекает меч из ножен, любовно, словно лаская, пробегает пальцами по длинному серебристому лезвию клинка.

— Даже когда наступит конец мира и небо рухнет на землю, а из Серой Гавани отплывет последний корабль в Валинор, не случится так, что я, Трандуил Лихолесский, испугаюсь заносчивого невоспитанного коротышку!

Торин в ответ закатил глаза, показывая, как ему надоел этот бесконечный треп.

— Тогда хватит приплясывать, — хмыкнул он. — И я был бы благодарен, если бы ты вернул мне Оркрист.

* * *

Едва лишь рукоять его меча знакомой, почти родной тяжестью легла в руку, Торин ощутил, как вместе с энергией, заключенной в древнем клинке и словно бы перетекающей сейчас в его тело, в крови рождается ярость, струится по венам раскаленным металлом, тысячью ножей вонзается в сердце. Память о собственной боли и боли его народа, о предательстве, о мучениях помогла высвободить ее.

Торин впервые чувствовал себя настолько гармонично, погрузившись в страшные воспоминания дней своей юности. Видения багровой стены драконьего огня с его черной сердцевиной, в котором горели и сгорали, словно факелы, его собратья, снимающего уже хрупкую, как пергамент, углящуюся плоть с костей, уничтожающего и тело, и камень, не вызывало боли, а сублимировались в кристально чистый, холодный, словно черное зеркало Келед-Зарам, гнев.

Сейчас он хотел смерти Трандуила как ничего другого в этом мире. Но больше, чем его смерть, Торин хотел лицезреть его поражение, унижение, он хотел стереть эту пренебрежительную улыбку с его не имеющего возраста лица.

На поверхности этого холодного черного моря ярости дрейфовали щемящие душу и сердце мысли о маленькой человеческой девушке, почти ребенке, по иронии судьбы оказавшейся могущественной волшебницей, и по той же иронии вошедшей в его жизнь. Нет, она ворвалась подобно буре,