Читать книгу - "Графомания. Не прислоняться - Виталий Штольман"

– Какой интересный термин. Что он значит?

– Когда идешь по узкой лестнице творчества, а массам нет до тебя дела, ибо предпочитают низкопробное дерьмо.

– Так во все времена было. Терпенье, голубчик, терпенье – мать учения.

– А я в Мелехово ездил, чтоб вашим духом проникнуться, – брякнул я, ибо не желал больше говорить о своей низкопробной писанине с великим.

– Как там мой вишневый сад?

– Воссоздали.

– Приятно, – Чехов отпил пивка, – Как там гуси?

– Неплохо, чуть меня с товарищем не защипали. Жирные, а какие быстрые. Бежал я быстрее ветра.

– Умора! – расхохотался драматург.

– Жаль только воспоминание тяжелое.

– Что же?

– Друга того больше нет. Почил.

– У него все хорошо.

– Откуда вы знаете?

– Виделись недавно. Он-то мне о вас и рассказал. Задорный, хоть и сказочник.

– Сейчас это называется фэнтези.

– Как сказки не назови, голубчик, они сказками и останутся.

– Так подождите, мы же сейчас про Коновалова Льва Платоновича говорим.

– Именно. Будьте любезны плеснуть еще стаканчик, но поменьше, а то что-то желудок бурлит.

– Как скажете, – я отправился в «Барбару» за добавкой, – Клозет тут, если что, везде. Не стесняйтесь.

– Я, пожалуй, пока воздержусь.

– А я вот уже не могу воздерживаться, – нужда заставила меня полить кусты за питейной.

– Хорошее пивко! Передайте мое почтение пивоварам! – с ходу выдал Чехов, когда я вернулся с добавкой.

– Обязательно. Может, кальмаров каких, рыбки сушеной.

– Благодарю за заботу, голубчик, но нет желания руки пачкать.

– Хорошо-хорошо. Вернемся в главной теме. Вы виделись с Левкой, а потом решили заглянуть ко мне в сон?

– А сон ли это?

– Я тоже умер, как и вы?

– Ну и вопросы у вас, голубчик, – рассмеялся драматург, – Все это несущественное.

– Но все же абсурдное.

– Мистически завязанные отношения между людьми объявляются неспроста… Они должны чему-то учить.

– Абсурд ничему не учит, он просто есть.

– Противоречия внутри вас обуздали свободу.

– Мне надо меньше пить. А то ж причудится такое. Моя фантазия слишком разыгралась.

– Реальность – вещь относительная, не так ли? Грани меж мирами однажды стираются.

– Ну это уже точно перебор, Антон Палыч. Ну не можете вы говорить о симуляции. Эту теорию придумали значительно позднее вас.

– Или?

– Или?

– Или.

– Или после смерти души отправляются в коллективный разум?

– Браво, голубчик!

– Это уже дико, даже для сна, – я начал щипать себя за бок.

– Я же говорил, Антон Палыч, что он обалдеет, – из просвета меж дворов вышел Коновалов. Живой.

– Это очень даже забавляет, – рассмеялся Чехов, а затем поправил съехавшее пенсне.

– Лева? – удивление достигло апогея.

– Лева-Лева! – рассмеялся тот, – Мне-то пивка начислишь?

– Иди-ка сюда, старый ты бродяга! – я по-свойски обнял друга, – Эй, хорош-хорош, раздавишь! Платоныч, поставь меня на землю.

– Пожалуй, оставлю вас, господа, ненадолго, а то, знаете ли, пивко – коварный напиток, – Чехов скрылся в кустах за «Барбарой».

– Коновалов, а ты не мог как-то менее пафосно объявиться?

– Тебе не понравилось знакомство с Палычем?

– Понравилось.

– Вот и не бухти тогда.

Я налил пива и другу.

– Ну, как ты там?

– Неплохо. Скоро вернусь.

– То есть перерождение существует?

– Нам нельзя об этом говорить смертным! – прошептал Левчик.

– А, я понял! – также конспиративно ответил я и подмигнул.

– Я чего пришел-то…, – он смачно осадил полстакана, – Ты чего не пишешь?

– А ты откуда знаешь?

– Сказали.

– Кто?

– Не пишешь, чего, говорю?

– Не пишется.

– И ничего не вдохновляет?

– Нет.