Читать книгу - "Семья после ПТСР. Как стать родителем своей мечты - Робин Кословиц"

своими куклами, книгами и фантазиями. Я была тем самым ребенком, который приносил книгу в школу почитать на перемене – да, у меня были друзья, но книги были моей зоной комфорта. вы же знаете, что происходит с ребенком, который приносит книгу в школу и читает в перерывах между занятиями? В начальной школе это более или менее терпимо. В средней школе это превращает вас в мишень для насмешек вас.

Знакомо ли вам это? За годы своей практики я услышала много историй о травме, которую наносит потеря не только кого-то, но и чего-то важного для нас. Молодые женщины, которые в школьные годы опаздывали на учебу из-за того, что у них не было ответственных родителей, которые могли бы разбудить их, одеть и накормить их младших братьев и сестер и проводить в школу. Взрослые, которые помнят, как в детстве им было стыдно носить грязную или старую одежду, потому что взрослые не могли о них позаботиться. Дети, над которыми насмехались из-за акцента их родителей-иммигрантов, из-за бедности, из-за инвалидности. Травма – это не только то, что произошло, но также и то, что не случилось.

Раз в несколько месяцев к нашему дому подъезжала машина скорой помощи. Моего отца клали в машину, и мы вместе с мамой ехали в больницу. Он постоянно ездил к врачам, потому что думал, что у него сердечный приступ или что таблетки нитроглицерина не действовали. Приступы у отца всегда были неожиданными, поэтому нанять для меня няню не представлялось возможным. Поскольку моя мать не хотела оставлять меня дома одну, а я была застенчивым и замкнутым ребенком, я не хотела пережидать эти кризисные моменты у соседей. Поэтому я сидела вместе с мамой в стерильных, переполненных больницах Нью-Йорка, делая домашнее задание или поглощая книгу за книгой. Помню, как в пятом классе учительница отчитывала меня за мой почерк: «Милая, ты так красиво пишешь, но таким небрежным почерком! Это все равно, что получить красивый подарок, завернутый в мусорный мешок. Не проявляй к себе такого неуважения». Мне и в голову не пришло рассказать учительнице, что я писала сочинение на коленях в машине скорой помощи, я просто опустила голову от стыда и пообещала исправиться.

Были ли вы, как и я, привлечены к ответственности за последствия вашего травмирующего события учителями, которые хотели как лучше, но в итоге еще больше травмировали? Затрудняет ли этот прошлый опыт взаимодействие с учителями ваших детей?

Часть II

Переломный момент

Так проходили месяцы и годы. Затем, когда мне исполнилось шестнадцать, все изменилось. К тому времени мой отец действительно чувствовал себя лучше: он принимал новые лекарства, его работа стала менее стрессовой, потому что у него появился партнер по бизнесу. Мою мать повысили до руководящей должности, и в целом в семье стало больше денег. А я отучилась на спасателя и по выходным работала им в местном YMCA[1], а также инструктором по плаванию.

И вот однажды я проснулась в два часа ночи от крика матери. Я побежала в спальню родителей. Мой отец сидел на кровати. Что-то в нем было неправильным, будто это не мой отец, а его восковая копия. Он был без сознания. Он не дышал. В одной руке он держал свои таблетки нитроглицерина, а в другой – телефон: вероятно, он пытался позвонить в 911. На курсах меня учили искусственному дыханию, но на долю секунды я застыла, потому что делать отцу искусственное дыхание было как-то интимно и странно. От него плохо пахло. Я была в растерянности. Должна ли я была сделать три глубоких вдоха и тридцать надавливаний, или же два глубоких вдоха и двенадцать надавливаний? Я взяла себя в руки и начала делать ему сердечно-легочную реанимацию, крича маме в перерывах между вдохами, чтобы она вызвала скорую помощь.

Самым трудным было искусственное дыхание рот в рот. Я помню вкус губ моего отца и ощущение резиновости его кожи, что, как я теперь знаю, означало, что он уже некоторое время был мертв. Но я продолжала попытки вернуть его к жизни. Безуспешные. Когда приехала реанимация, им пришлось буквально оттаскивать меня от его тела, потому что им нужно было провести дефибрилляцию. В конце концов, они сдались. Я помню, как я кричала им, чтобы они не останавливались. Но было уже слишком поздно.

На похоронах все говорили о том, что я делала ему искусственное дыхание в попытках его спасти и как сильно он меня любил. Один из родственников назвал меня героем, и мне захотелось закричать: «Неправда!» Ведь я не спасла его, а потерпела неудачу.

Какова ваша история переломного момента? Был ли в вашей жизни хоть один случай, связанный с травмой, на который вы бы четко смогли указать? (Если бы ваша жизнь была фильмом, в этот момент заиграла бы музыка саспенса).

Часть III

Посттравматическое стрессовое расстройство

Вскоре у меня начались флешбэки. Они были не совсем обычными, потому что содержали как слуховые, так и тактильные составляющие; более привычные нам воспоминания – визуальные, сравнимые со сценой из фильма, наложенной на то, что вы видите в настоящий момент. (Мне приходилось лечить пациентов, переживших ДТП, они продолжали вновь и вновь переживать автомобильную аварию в своей голове). Затем возникает воспоминание такой силы и надрыва, что вы оказываетесь в альтернативной версии реальности, прямо как в известной истории о ветеране войны во Вьетнаме, который застрелил свою жену после того, как услышал шум машины, потому что он подумал, что вернулся на войну и принимает на себя вражеский огонь.

Воспоминания часто приходили ко мне в школе, а иногда и в моменты, когда я была на работе. Школа была наиболее триггерным местом, потому что через какое-то время после смерти отца у девочки из моей школы случилась аневризма. Я была единственным человеком, который понимал, насколько опасной была ситуация. Помню, как умоляла преподавателя пойти в учительскую и вызвать скорую, а когда она застыла в ужасе, не зная, что делать, я буквально подтолкнула ее к кабинету. Хоть я и работала спасателем, но у меня не было серьезной подготовки по жизнеобеспечению: все, что я могла сделать, это пощупать пульс той девочки, убедиться в том, что она дышит, и дождаться врача. Я все еще помню то чувство одиночества, когда оказалась единственным человеком, который понял, что она умирает. Ее глаза были пусты, как у моего отца.

Эти два происшествия смешались в моей голове: я могла сидеть на уроке химии и изо