Читать книгу - "Чертеж и порох - Роман Тард"

моя же первая строка запрещала лётчику брать в первом вылете то, чего он не отработал на земле.

Мотор за закрытыми воротами мне впервые достался на слух в марте, из коридора, и тогда он был ниже и гуще всего, что я знал. Теперь он был подо мной, и звук пришёл через сиденье и через кости, минуя уши, и оказалось, что снаружи слышно только половину.

Всё, что я знал про эту машину наперёд, кончилось на разбеге.

Пошла она тяжелее, чем я ждал, и повело её не туда, куда я приготовился ловить: я держал правую ногу, а держать надо было не столько, и на второй трети полосы до меня дошло, что правлю я не машину, а собственное о ней представление. Оторвалась она сама, раньше, чем я решил её отрывать.

Обзор вперёд-вниз стал хуже — это я записал ещё в марте, стоя у ворот, и записал правильно; только в марте это были три слова, а теперь это означало, что на выравнивании начала полосы я не увижу и должен буду взять его боковым зрением и запомнить.

Хвост держался иначе. На развороте она валилась охотнее, а выходила неохотнее, и оба раза я опоздал — не сильно, но опоздал.

Ничего из этого в моей папке не стояло. В папке стояло про юбки, про свечи, про порядок запуска, про то, сколько человек сидит в кабине до вылета, и всё это было верно, и всё это написал я сам.

А про то, что человек, севший на неё после Яка, первые полторы минуты правит не машину, а себя, не было сказано ничего.

Вписал я это в тот же вечер и вписал так, чтобы можно было проверить: первые два полёта по кругу выполняются без задания, и наблюдающий отмечает, на каком по счёту развороте лётчик перестаёт опаздывать с выводом.

Строка эта потом ходила по бумагам дольше всех прочих моих строк, и моей фамилии не стояло ни при одной.

Взлётный я держал минуту двенадцать, на отрыве, и убрал, как положено. До предела оставались три минуты сорок восемь секунд.

На втором развороте я увидел у дальнего края поля железнодорожную ветку, а на ветке — состав, стоявший там, где неделю назад ничего не стояло. Я посчитал платформы, потому что считать вошло в привычку, и забыл о них к посадке.

Сел и доложил механику сам, не дожидаясь вопроса: юбки, круг, минута двенадцать, — и он записал это, ничего не переспросив.

Вечером Карцев вывел нас со стоянки на ветку.

Платформ было восемь, перед ними стояли два крытых вагона, и всё это было уже сцеплено.

— Грузиться с утра, — сказал Карцев. — Люди, ящики, две машины, когда дадут.

Горелов спросил, куда.

Карцев не ответил ни города, ни направления.

— Программу закончите там.

Глава 11

«Юг»

Ехали одиннадцать суток, и на девятые я перестал понимать, где мы.

Это было не то незнание, к которому я привык за зиму, когда не знаешь названия деревни, но видишь по солнцу и по времени, сколько прошёл. Одиннадцать суток состав шёл рывками: полтора часа хода, потом четыре часа стоянки в поле у переезда, где нельзя было ни узнать имени станции, ни спросить, потому что спрашивать было не у кого — составители уходили, едва отцепив, а начальник эшелона ехал в головном вагоне и с нами не разговаривал.

В двух крытых вагонах ехали люди и то, что боялось дождя. На восьми платформах — козлы, стремянки, две бочки, ящики покрупнее и брезент поверх всего. Самолётов среди этого не было. Присказка майора Карцева, командира нашей группы, — «две машины, когда дадут» — за первую неделю потеряла вторую половину и осталась одним словом, которое ничего не обещало, и старший лейтенант Горелов, старший инструктор, перестал её произносить раньше всех.

Руднев ехал с нами весь путь: заводу велено было сдать группу вместе с имуществом, и сдавать полагалось ему. Он занимал угол крытого вагона, спал на ящике и переписывал набело опись всякий раз, когда та переставала сходиться с тем, что лежало под брезентом, — а сходиться она переставала почти на каждой большой станции.

На третьей такой станции у нас забрали бочки.

Комендант пришёл к составу с двумя красноармейцами, поднял угол брезента, посмотрел и распорядился, ни о чём не спрашивая. Руднев догнал его уже у паровоза. С платформы было видно, как он говорит, и не слышно ни слова; комендант сначала стоял вполоборота, потом достал папиросы, потом закурил и стал смотреть в сторону водокачки. Руднев говорил ему в спину ещё с полминуты. Бочки увезли на подводе, пока он говорил.

Вернулся он не сразу и не пустой: принёс листок с двумя подписями, вложил его в опись, вычеркнул обе бочки и поставил рядом дату и слово «изъято».

Навстречу шли составы с ранеными. На третий день я перестал их считать, а Бакулин считал до самого конца и однажды назвал число вслух, и никто ему не ответил.

Жара стояла такая, что железо в крытом вагоне к полудню нельзя было тронуть ладонью, и мы держали дверь открытой на ходу, закрепив её закладным брусом. Воду набирали на станциях в две фляги на человека и на длинных перегонах допивали последнюю к вечеру. По ночам, на стоянках, из второго вагона доносилось, что кто-то не спит и перекладывает вещи.

Куда мы едем, Карцев не говорил четверо суток. На пятые сказал: «На юг», — и больше в тот день не сказал ничего.

Мещеряков спросил у меня на одной из стоянок — не потому, что считал меня знающим, а потому, что я оказался ближе других к двери:

— Товарищ лейтенант. Как думаете, надолго нас туда?

— Не знаю.

Я знал, чем это кончится, знал месяц и знал, чем именно. Я стоял в открытой двери, держась за раскалённую скобу, и смотрел, как мимо нас идёт очередной встречный состав, из тех, которые я перестал считать на третий день, и понимал, что человек рядом со мной спрашивает про завтра, а у меня есть только конец, и конец в завтра не переводится.

— И то верно, — согласился он. — Никто не знает.

Разгружались мы на разъезде, с торцевой рампы, полтора суток, а потом двенадцать километров шли до площадки своим ходом, машины с имуществом — в три ездки.

Площадка была на левом берегу и аэродромом называлась только потому, что на ней