Читать книгу - "Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс"

согласии населения. Эти империи должны были объединить нации без господства одной нации над другими. Однако граница между согласием и принуждением всегда зыбка. Что делать, например, с националистическими движениями, которые хотят вырваться из империи? В этом случае суверенитет империи над ее территорией ставится под сомнение, что, по-видимому, оправдывает применение военной силы. Таким образом, военная мощь необходима для защиты не только от внешних сил, но и от внутренних врагов, если они не разделяют идею, на которой основано идеократическое государство, и предпочитают ей свои личные, эгоистические интересы или животную национальную солидарность – обе, по мнению Трубецкого, господствуют в условиях либеральной демократии.

В итоге постнациональные империи внезапно начинают походить на возрожденные архаические империи, основанные на военном контроле над территориями – неважно, с согласия или без согласия населения. Недаром Соловьев, Трубецкой и Кожев обращаются к досовременной истории, говоря о культурной общности народов, живших на территории древних империй. Однако, как мы знаем из истории, именно географически соседствующие народы имеют самую долгую историю конфликтов, войн и взаимного недоверия. Это особенно справедливо для народов, которые были частью империй старого образца и накопили воспоминания о притеснениях и репрессиях. Полагаться на территориальную близость и общую историю как на основу культурного сходства и потенциального политического единства более чем иллюзорно. В действительности всеобщее государство представляется более реалистичным решением по сравнению с империями, границы которых должны совпадать с территориями, где определенные культурные ценности получили историческое признание.

14

Дающий колониализм и дающая империя

Как и Соловьев до него, Кожев связывал надежду на объединение человечества с католической церковью, которая должна включить в себя также две другие церкви. Он завершает свою «Латинскую империю» в том же экстатическом тоне, который был характерен для некоторых произведений Соловьева:

Как бы то ни было, конечно же, очевидно, что подлинный союз церквей предполагает действительное объединение человечества и что такое объединение невозможно без прохождения через этап империй и «конфессиональных» концентраций. Только пройдя через этот этап, человечество сможет достичь окончательного состояния единства, которое позволит навсегда устранить политическое, экономическое и социальное противоборство. И только так можно ответить на вопрос о том, кому принадлежит неясное будущее: гуманистической нерелигии, предрекавшейся и превозносившейся некоторыми, или этому христианскому католицизму, который являет собой окончательный итог и единственный raison d'être католического христианства, породившего среди прочего латинский духовный мир?[139]

Очевидно, Кожев не причисляет себя к тем, кто предрекает и превозносит гуманистическую нерелигию (хотя в ряде текстов он настаивает на своем атеизме). Отождествление человечества как такового с христианским человечеством, унаследованное Кожевом от Соловьева, оставляет открытой проблему нехристианского населения Земли. В «Латинской империи» Кожев упоминает лишь, что колонии трех латинских стран должны быть объединены под общим имперским управлением. Однако позднее, в своей лекции «Колониализм с европейской точки зрения», он называет колониализм самой серьезной проблемой XX века[140].

Кожев начинает с объяснения причин, по которым он отказался от революционной позиции, которую какое-то время отстаивал. Он заявляет, что Маркс был прав, когда описывал капитализм своего времени, поскольку капитализм основывался на присвоении прибавочной стоимости, произведенной рабочим классом. В результате этого присвоения разница в доходах между классом капиталистов и рабочим классом неуклонно росла, и социальная революция казалась единственным вероятным результатом роста экономического неравенства. Это было верным описанием капитализма XIX века:

Собственно говоря, Маркс и марксисты ошиблись только в одном. Они полагали, что капиталисты останутся столь же наивными, поверхностными, непонятливыми и слепыми, как буржуазные политэкономы и интеллектуалы вообще, которые писали более или менее толстые книги и думали, что тем самым они «опровергают» марксистскую теорию. Если бы так и происходило, то Маркс ничуть не ошибся бы в своих предсказаниях. Но на деле всё происходило иначе. Капиталисты помогали публиковать «антимарксистские» книжки, иногда их даже читали (пока были студентами), но делали как раз нечто противоположное тому, что было в этих книжках написано. А именно, они по-марксистски перестраивали капитализм[141].

И затем Кожев заявляет: «Тем не менее и тут имелся один великий идеолог. Его звали Генри Форд. Мы даже можем сказать, что Форд был единственным великим и подлинным марксистом ХХ столетия. А все так называемые теоретики марксизма были в большей или меньшей степени „романтиками“, поскольку они искажали марксистские теории ради того, чтобы приспособить их к некапиталистическим отношениям, то есть к экономической системе, которая вовсе не подразумевалась Марксом»[142]. Под этими романтиками Кожев явно подразумевает большевистских лидеров и их социалистический эксперимент в России, который, по его мнению, привел лишь к бюрократической форме капитализма:

В любом случае фактом остается то, что сегодня описанный и раскритикованный Марксом капитализм старого стиля, то есть капитализм, создающий инвестируемый далее капитал за счет искусственного ограничения дохода трудящихся слоев населения вплоть до жизненного минимума, не сохранился ни в одной высокоразвитой стране – за исключением Советской России. Там он называется если не «коммунизмом», то «социализмом», но при всех социально-политических вторичных проявлениях (будь они полицейскими или революционными) остается тем же самым европейским капитализмом XIX века. И это целиком отвечает марксистской теории. Ведь с точки зрения этой теории совершенно всё равно, кем инвестируется прибавочная стоимость, частным лицом или государственным чиновником. Важно лишь то, что образующая капитал прибавочная стоимость рассчитывается так, что трудящимся массам остается лишь прожиточный минимум[143].

Однако сегодня, отмечает Кожев, система капиталистической эксплуатации, которую Маркс описал как применяемую к рабочему классу западных стран, применяется к (пост)колониальным странам. Он пишет: «В самом деле, мы видим, что важнейшие средства промышленного производства принадлежат в нем евро-американскому меньшинству, которое только и пользуется благами технического прогресса, увеличивая из года в год свои доходы, тогда как афро-азиатское большинство хотя и не становится беднее (это просто физически невозможно), но всё же делается относительно всё более бедным»[144]. В этом смысле, по Кожеву, можно говорить о мировом пролетариате в марксистском смысле – таком же эксплуатируемом, как западный пролетариат XIX века. Такая ситуация может привести к мировой революции, той глобальной социалистической революции, которую марксисты ждали в XIX веке. Однако теперь Кожев ищет способы избежать этой революции – и, что неудивительно, он возвращается к Моссу и его эссе о даре, провозглашая «дающий колониализм» новым номосом мира[145].

Он имеет в виду своего рода государство всеобщего благосостояния на глобальном уровне – механизм перераспределения прибавочной стоимости, который способствовал бы развитию слаборазвитых стран. Но кто должен управлять глобализированным государством всеобщего благосостояния? Как