Читать книгу - "«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян"

Справедливость утверждения, что Измайловы не имеют будущего, подтверждается и на уровне сказового стиля, и на уровне волшебных сказочных элементов, которые просматриваются в начале повести.

Волшебная сказка – это описание пути героя к воцарению, пути от прошлого к будущему, от юношества – к взрослению и отцовству. Повесть Лескова начинается, как сказка: героиня томится в тереме, тоскует, ждет избавителя. Стиль ее похож на сказочный зачин, хотя и в ироничном ключе: «Сидела раз Катерина Львовна у себя на вышке под окошечком, зевала-зевала, ни о чем определенном не думала, да стыдно ей, наконец, зевать стало» (I, 98). Но сюжет развивается антисказочный – добро вовсе не побеждает зло, всё происходит прямо навыворот: избавитель оказывается соблазнителем и соучаствует в преступлениях, а героиня совершает пять убийств, если в их число включить и самоубийство. Извращено, кажется, всё: сказовый стиль не соответствует описываемым событиям, значение имени героини («чистая») – ее мерзким деяниям, дом становится антидомом, потому что превращается, по сути, в кладбище, в мертвый дом.

То, что перед нами антисказка, поддержано и церковным календарем: самое страшное свое злодеяние – удушение ребенка – Катерина Львовна совершает в то время, когда в церквах идут всенощные службы под большой христианский праздник Введения во Храм Пресвятой Богородицы, – а в ее душе «словно демоны с цепи сорвались». Причем она убивает малолетнего племянника именно в ту ночь, когда впервые у нее под сердцем шевельнулся собственный ребенок. Так Катерина становится антиматерью и антибогородицей. Ее прямо противоположное Богородице начало проявляется и в череде эпизодов, где она не просто убивает, но и творит прямо противоположное христианскому обряду: мужа лишает возможности покаяться, быть отпетым и похороненным по-христиански, племянника душит, когда он читает житие святого, то есть во время религиозного действия, а в последней сцене, перед тем, как броситься в Волгу, она пытается молиться, да вместо молитвенных слов на ум ей приходят лишь блудливые воспоминания.

Любовник Катерины Львовны, приказчик Сергей, став отцом в биологическом смысле, совершенно не является им в смысле нравственном. Он не видит в будущем ребенке наследника. Отцовский же интерес всегда связан с вопросом наследования, то есть с вопросом планируемого будущего и с волевой готовностью следовать долгу, а не отдаваться сиюминутным прихотям и чувствам. Сергею неведом долг, им движут лишь корысть и вожделение. И символично, что, хотя основной инициатор и исполнитель преступлений – Катерина Львовна, именно Сергей подсказал ей избавиться от Феди, именно с его подачи Катерина Львовна, до этого и не предполагавшая убивать племянника, задумалась об этом.

В отношении убитого Феди в ракурсе отцовской темы важны два момента:

• Значение его имени – «дар Божий». На символическом уровне убийство этого ребенка – не просто преступление, а отказ от божеского дара.

• Федя Лямин – законный наследник в роду Измайловых, и, убивая его, Катерина Львовна и Сергей обрывают всякую связь с будущим.

Этот мотив избавления от наследников, чтобы «царствовать» самому, звучит и в шекспировском «Макбете», когда Макбет делает страшное для себя открытие, что злодеяние, на которое он решился, для него бесплодно, потому что он не отец и нет у него своих наследников: «Так, значит, / Я душу погубил для внуков Банко, / Убил Дункана доброго для них. … / Чтоб трон достался им, потомкам Банко!»[143]

Для Катерины Измайловой отсутствующее в ней материнское начало (как и для Сергея – начало отцовское) полностью замещается началом сексуальным, складывается ощущение, что для Лескова женская сексуальность и безбожие (отсутствие отца) в этом контексте уравнены между собой: «Криминальная история становится на протяжении текста “исследованием сексуальности в чистом виде”»[144]; «В изображении писателя от первого злодейства Катерины до последнего – утопления соперницы Сонетки – все они связаны с плотской страстью. Криминальные сцены выписаны с обилием деталей, указывающих на то, что мотивы этих преступлений совмещают в себе и патологическое, и эротическое начала. Иначе говоря, эрос постоянно соединяется с танатосом. Катерина Львовна использует руки своего любовника как оружие, и младенец Федя задушен не столько подушкой, сколько наваливающейся на него объемистой грудью своей “тетеньки”»[145].

Похоже, что, по Лескову, отсутствие отца, то есть устремленности взгляда в будущее, истощает и в женщине ее женское начало. Катерина Измайлова не состоится как мать, и неслучайно она ведет себя подобно мужчине: например, заигрывая с Сергеем, вызывает его драться, или заставляет обнимать и целовать себя. Она ненасытна в физической близости и мечтает лишь о ней. Именно возможность сохранить, удержать ее и становится главной мотивацией к убийствам. В XIX веке инициатива в половых отношениях рассматривалась исключительно как мужская прерогатива, а потому читателю той эпохи подобное поведение героини представлялось паталогическим и ассоциировалось с языческой разнузданностью.

Одновременно, по мере того как Катерину Львовну захватывает плотская страсть, лишенная каких бы то ни было нравственных ориентиров, она становится равнодушна ко всему остальному: сначала – к мужу, потом – к преступлению, потом – к собственному ребенку, а в конце – и к самой себе: «…для нее не существовало ни света, ни тьмы, ни худа, ни добра, ни скуки, ни радостей; она ничего не понимала, никого не любила и себя не любила. Она ждала с нетерпением только выступления партии в дорогу, где опять надеялась видеться с своим Серёжечкой, а о дитяти забыла и думать» (I, 132).

В конце повести лесковская героиня становится одержимой во всех смыслах этого слова, для нее существует лишь одно – предмет ее страсти. «Такое финальное состояние одержимости вводит в русскую и мировую литературу Катерину Львовну как персонаж нового типа. Лесков берет классический образ героя, одержимого бесами, и придает ему новое измерение. Демоны больше не угрожают существованию извне, как в “Макбете”. Иррациональные и не поддающиеся никакому контролю силы обнаруживаются в самом психологическом складе героини: Катерина Львовна находится во власти чего-то темного, что выше нее, но одновременно составляет и неотъемлемую часть ее самой»[146].

То, что принято называть аркой героя, никак не накладывается на характеры ни Катерины Львовны, ни Сергея: нравственно они мертвы уже с самого начала повести, без каких бы то ни было шансов на нравственное возрождение. Повествование движется не развитием характеров, а нагнетанием греховной стихии, нравственная развязка, случившаяся до развязки физической (самоубийства), заключена в том, что героиня внутренне окаменела. Об этом говорится трижды: «она окаменела и с деревянным спокойствием собиралась выходить на перекличку»; «она шла совсем уж неживым человеком»; а в третий раз – она, подобно Горгоне или Василиску, вводит в состояние окаменения и окружающих: «Все окаменели от изумления» (I, 142). Исследователи замечают, что эта,