Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

Грезы о лабиринте, оживляемые видениями Морица, нельзя объяснить пережитым опытом. И не из боязни коридоров они рождаются[186]. Не под влиянием опыта спрашивают себя великие мечтатели о детстве: откуда мы вышли? Выход к ясному сознанию, допустим, существует, но где же тогда был вход в лабиринт? И не говорил ли Ницше: «Если мы хотим наметить архитектуру, подобную структуре нашей души ⟨…⟩, следовало бы построить ее по образу лабиринта»[187]. Лабиринт с гибкими стенами, вдоль которых движется, скользит мечтатель. От грезы к грезе лабиринт меняется.

«Ночь времен» – внутри нас. Невозможно пережить «ночь времен», изучая темные века или смены «династий» в курсе истории. Разве мечтатель сможет когда-нибудь понять, как из десяти веков складывается тысячелетие? Так дайте же нам без счета мечтать о нашей юности, о нашем детстве, о Детстве. Ах, как же далеко это время! Как древне наше интимное тысячелетие – то, что принадлежит нам, живет в нас и вот-вот поглотит всё, что было до нас! Когда погружаешься в грезу без остатка, нет конца началу. Новалис сказал:

Всякое подлинное начало – это второй момент[188].

В грезе, обращенной к детству, глубина времени – это не метафора, заимствованная из пространственных измерений. Глубина времени конкретна, это сама ткань времени. Достаточно разделить грезу с таким великим певцом детства, как Мориц, чтобы содрогнуться перед этой глубиной.

Когда в расцвете сил или на склоне лет посещают подобные мечты, невольно замираешь от осознания: детство – это колодец бытия. Беспредельное детство принадлежит к архетипам, мечтая о нем, я ясно понимаю, что попадаю во власть другого архетипа: колодец – один из самых мощных образов человеческой души[189].

Эта черная далекая вода может оставить свой след в памяти детства. Она вернула наше удивленное отражение. Ее зеркало иное, чем зеркало фонтана. Нарцисс не найдет в нем услады. Ребенок не узнает себя в образе, живущем под землей. Над водой стелется туман, слишком яркая зелень обрамляет гладь зеркала. Холодное дыхание восходит из глубины. Черты, проступающие во мраке земных недр, принадлежат иному миру. И не воспоминания о пред-мире?

Был такой колодец и в моем раннем детстве. Я подходил к нему не иначе как крепко сжимая руку деда. Кому было страшно: деду или ребенку? Не спасал и высокий край колодца в том саду. Сад вскоре исчез… Но глухая тревога осталась во мне. Я знаю, что такое колодец бытия. И уж если рассказ о детстве требует откровенности, признаюсь: колодцем моих жутчайших страхов всегда был колодец из игры в «Гусёк». Самыми уютными вечерами он пугал меня больше, чем череп и кости[190].

VI

Какое напряжение детства, должно быть, сокрыто в глубинах нашего существа, если образ, предложенный поэтом, вдруг пробуждает воспоминания, ладно подобранными словами оживляет близкие нам образы. Ведь поэтический образ – это образ словесный, а не тот, который видят наши глаза. Достаточно штриха словесного образа, чтобы стих отозвался эхом забытого прошлого.

Чтобы воссоздать, нужно преобразить. Поэтический образ возвращает нашим воспоминаниям их свет. Мы далеки от точной памяти, которая хранила бы чистое воспоминание, словно картину в раме. Чистые воспоминания Бергсона как раз подобны таким обрамленным образам. Зачем помнить, как учил урок на скамейке в саду? Большой важности исторический факт! Раз уж мы в саду, давайте вспомним, о чем грезили тогда над школьными книжками. Чистое воспоминание может найтись только в грезе. Оно не является по требованию, чтобы выручить нас в повседневной жизни. Бергсон – интеллектуал, не знающий самого себя. Заложник своего времени, он верит в психический факт, и его учение о памяти в конечном счете остается учением о полезности памяти. В стремлении развить позитивную психологию Бергсон так и не дошел до слияния памяти и мечты.

И всё же чистое воспоминание, пустое воспоминание никчемного детства является вновь и вновь, чтобы питать наши грезы, словно благодать не-жизни, даруя нам миг жизни на окраине бытия. В диалектической философии покоя и действия, мечты и мысли детское воспоминание провозглашает полезность бесполезного! Оно несет нам прошлое, бесплодное в реальном мире, но внезапно оживающее в целительной грезе – жизни вымышленной или преображенной. На склоне лет память о детстве возвращает нам тонкие чувства – «улыбку сожаления» великих бодлеровских настроений. В этой «улыбке сожаления» поэта мы, кажется, переживаем причудливое слияние печали и утешения. В красоте стиха мы отпускаем давнюю боль.

Чтобы погрузиться в атмосферу былого, нужно десоциализировать нашу память и – выйдя за пределы многократно рассказанных воспоминаний, которые повторяем мы сами и все те, кто научил нас, какими мы были в раннем детстве, – вновь обрести свою непознанную суть, ту бездну всего непостижимого, что составляет душу ребенка. Когда грезы уводят в такие дали, мы удивляемся своему прошлому: неужели тот малыш – это я? Бывают в детстве моменты, когда каждый ребенок превращается в чудесное существо – существо, воплощающее чудо существования. Так мы обнаруживаем в себе детство застывшее, детство без становления, свободное от мелькания календарных дат.

И вот уже памятью правит не человеческое время и даже не календарь святых – этих поденщиков будней, что присутствуют в детской жизни лишь именами родителей, но время четырех великих небесных божеств: времен года. У чистого воспоминания нет даты – есть время года. Время года – вот главная координата нашей памяти. Каким было солнце, какой дул ветер в тот памятный день? Вот вопрос, цепляющий живой нерв воспоминания. И тогда воспоминания превращаются в большие образы – образы возвеличенные и возвеличивающие. Они соединяются с миром определенного времени года. Время года не обманывает, его можно назвать временем абсолютным, пребывающим в неподвижности совершенства. Абсолютным, потому что все его образы несут одну ценность, потому что в единичном образе заключена вся его суть, как та заря, что восходит в памяти поэта[191]:

Прорвало запруду памяти

Какая заря полыхнула

В жаркой синеве?

Откуда такие переливы красок?[192]

Зима, осень, солнце, летняя река – вот корни абсолютных времен года. Это не просто визуальные образы – это то, что дорого душе, прямые, неизменные, нерушимые психологические величины. Прожитые в памяти, они всегда целительны. Это неизбывные дары. Лето для меня – время букетов. Само Лето – букет, вечный неувядающий букет. Оно всегда напитано юностью своего символа: это подношение, живое, свежее.

Времена года памяти обладают волшебной силой преображения. Когда, предаваясь мечтам, проникаешь в средоточие их простоты, в их истинную суть, времена года детства обращаются поэтическими временами года.

Этим временам