Читать книгу - "Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк"

Я серьёзно. А то ты ходишь с лицом, будто тебе двадцать семь, а тебя уже отменили. Маму я прикрою. Скажу, что ты долбоёб, но перспективный. Давай, купи хлеб и не тупи. Всё, я в душ.

Голосовое закончилось. Тишина. Арсен сидел с закрытыми глазами. Лицо у него было странное: не плачущее ещё, но уже без кожи. Слёзы пошли не сразу. Сначала он сделал вдох. Потом второй. Потом попытался сказать что-то вроде «сука», но слово сломалось. И всё. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени и заплакал так тихо, будто всё ещё боялся потревожить брата в душе. Марина положила руку ему на спину. Осторожно. Как женщине, которой только что объяснили про чужие границы, и она теперь трогает другого человека не чтобы удержать, а чтобы сказать: я здесь, но не лезу внутрь.

— Он тебе разрешил, — сказал я.

Арсен поднял мокрое лицо.

— Что?

— Уехать. Жить. Не тупить.

— Он сказал «купи хлеб».

— И это тоже.

Арсен вдруг засмеялся сквозь слёзы.

— Бессмертный белый хлеб с корочкой.

— Великие завещания редко выглядят презентабельно, — сказала Марина.

Арсен снова включил голосовое. На этот раз не всё. Только кусок: «Езжай. Я серьёзно». Остановил. Потом ещё раз. «Езжай». Остановил. Он делал это не как наркоман боли, а как человек, который впервые услышал не только просьбу купить хлеб, но и разрешение не умирать рядом с мёртвым. Табло внизу мигнуло. Строка изменилась: Пассажир Арсен. Внутренний досмотр: частично пройден.

— Серьёзно? — сказал Арсен, вытирая лицо рукавом. — Даже тут частично? Я рыдаю на лестнице перед незнакомыми людьми, что вам ещё надо?

— Хлеб купить, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Потом мы все начали смеяться. Не долго. Не весело. Но живо. Смех после слёз всегда немного уродливый, зато честный. Он похож на человека, который вышел из душа в чужом полотенце и пока не понимает, куда идти. Сева наконец подошёл ближе.

— Теперь можно вниз.

— А до этого нельзя было? — спросила Марина.

— Можно было. Но вы бы всё равно вернулись.

— Обожаю ваши ответы. Хочется вышить на подушке и задушить ею автора.

Мы спустились в зал промежуточной посадки. Он оказался совсем не таким, как я ожидал. Я думал, будет что-то мрачное: подземелье, старые кресла, табло, запах пыли, люди-призраки с билетами в «когда-нибудь». Но зал был почти уютным. Именно это и пугало. Мягкий тёплый свет, старые кресла с потёртой обивкой, автоматы с водой, небольшой книжный киоск, закрытая кофейня, несколько пассажиров, которые сидели отдельно друг от друга и молчали так, как молчат люди после важных звонков. На стене висели часы без стрелок. Очень смешно, аэропорт. Тонко. В центре зала стояло большое табло. На нём уже не было фразы про разговор. Теперь горели строки: Рейс 417. Новосибирск. Посадка ожидается. Пассажиры с незавершёнными разговорами — к выходу после объявления. Пожалуйста, не оставляйте чужой багаж без присмотра. Марина прочитала последнюю строку и сказала:

— Издеваются.

— Возможно, это стандартная фраза, — сказал Арсен.

— В этом аэропорту стандартные фразы опаснее нестандартных.

Мы сели в ряд. Я между Мариной и Арсеном. Сева стоял у стены, будто не имел права садиться вместе с пассажирами. Или не хотел. Я заметил: он всегда был рядом, но никогда полностью с нами. Как человек, который провожает других к выходу, потому что сам однажды не прошёл.

— Сева, — сказал я.

— Что?

— А у вас какой разговор?

Марина сразу посмотрела на него. Арсен тоже. Сева усмехнулся, но глаза стали холоднее.

— У меня смена.

— Плохой ответ.

— Мой любимый.

— Вы нас весь вечер ковыряете. Справедливо будет...

— Справедливость — переоценённая услуга.

— Сева.

Он отвёл взгляд к табло.

— Не сегодня, Илья Андреевич.

В этой фразе не было мистики. Только такая усталость, что я не стал давить. У каждого есть дверь, к которой он пока не подходит. Даже если носит от неё ключ на поясе. Телефон завибрировал. Соня.

«Ты сел?»

Я посмотрел на зал ожидания, на часы без стрелок, на табло, на Марину, которая осторожно держала фотографию Маши, на Арсена, который снова и снова слушал одну фразу брата, на Севу у стены.

«Пока нет», — написал я. — «Рейс задержан. Но я здесь».

Она ответила:

«Ты обещал написать перед сном».

Я посмотрел на время. 22:48.

«Пишу. Я в аэропорту. У меня странный вечер. Я говорил с дедушкой. И с одной женщиной про котлеты. И с парнем про хлеб. Не знаю, как это объяснить нормально. Но я думаю о тебе».

Я отправил и тут же испугался. Слишком много. Для Сони — слишком много. Для меня — тем более. Сейчас она напишет «ок» или вообще промолчит, и я почувствую себя идиотом, который разлил душу в детский чат. Ответ пришёл через минуту.

«Ты пил?»

Я чуть не рассмеялся. Вот оно, доверие в семье. Не «пап, как ты?», а сразу контроль алкотестера.

«Нет», — написал я. — «Сегодня нет».

Она ответила:

«Хорошо».

И ещё:

«Дедушка умрёт?»

Я посмотрел на экран. Вот почему дети страшнее взрослых. Они не спрашивают «каков прогноз», «что говорят врачи», «есть ли динамика». Они идут прямо туда, где взрослые ставят ширму. Я написал:

«Не знаю. Возможно. Мне страшно».

Палец завис. Потом я отправил. Соня долго не отвечала. Я уже решил, что переборщил, что нельзя так с ребёнком, что надо было мягче, умнее, взрослее, с формулировкой из статьи «как говорить с подростком о смерти». Но потом пришло:

«Мне тоже иногда страшно, когда ты пропадаешь».

Я перечитал. Один раз. Второй. Третий. Марина тихо спросила:

— Что?

— Дочь написала.

— Хорошее?

— Тяжёлое.

— Значит, настоящее.

Я набрал ответ:

«Я понимаю. Я не хочу больше пропадать. Не обещаю стать идеальным. Но буду писать тебе по пятницам и перед сном, когда обещал. Начну сегодня».

Соня ответила:

«Посмотрим».

Я улыбнулся.

— Жёсткая, — сказала Марина, заглянув боковым зрением.

— В мать.

— И слава богу.

— Да.

Я убрал телефон. В груди было странное чувство. Не облегчение. Не счастье. Скорее, маленький участок пола, который перестал проваливаться под ногами. На нём ещё нельзя строить дом, но можно постоять минуту. Динамик над залом щёлкнул.

— Уважаемые пассажиры рейса 417, — произнёс голос. Не женский и не мужской. Как у старых автоответчиков, которые знают слишком много. — Посадка