Читать книгу - "Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава"

же переправил это письмо супруге. Прочитав его, Александра велела мужу сослать этого «скверного человека, внука еврея» в Сибирь. Она писала:

«Он – воплощение всего злого, все преданные люди ненавидят его – даже те, кто не особенно к нам расположены, возмущаются им и его речами… он и Николаша – величайшие мои враги в семье, если не считать черных женщин [Милицу и Стану] и Сергея [Сергея Михайловича]. Он просто не выносит меня и Ани… Я не обращаю внимания на личные нападки, но так как я твоя жена, они не смеют этого делать. Милый мой, ты должен поддержать меня – ради блага твоего и Бэби [Алексея]. Не имей мы Его [Распутина], все давно было бы кончено, в этом я твердо убеждена»[305].

5 ноября 1916 г. великий князь Николай Николаевич, бывший Верховный главнокомандующий, приехал в Ставку и настойчиво посоветовал государю учредить правительство народного доверия. Во время беседы Николай не проронил ни слова, а в конце просто пожал плечами и попросил дядю покинуть кабинет. Великий князь почувствовал, что судьба монархии предрешена[306]. Через два дня в разговоре с отцом Георгием (Шавельским) Николай Николаевич заявил: «Но… дело не в Штюрмере, не в Протопопове и даже не в Распутине, а в ней, только в ней. Уберите ее, посадите ее в монастырь, и государь станет иным, и все пойдет по-иному. А пока всякие меры бесполезны!»[307]

Семья убедила сестру Александры Эллу, жившую в московской Марфо-Мариинской обители милосердия, приехать в Царское Село повидаться с царицей. Элла честно рассказала императрице о настроениях в Москве и опасности, представляемой Распутиным. Рассердившись на сестру, Александра попросила ее немедленно покинуть дворец. Слугам, разбиравшим багаж хозяйки, было сказано сложить вещи обратно в чемоданы и отнести их в экипаж. Элла уехала в Москву, и после этого сестры больше не встречались[308].

Сандро не находил себе места от беспокойства за друга детства, которого, по его мнению, околдовала Аликс. Великий князь ездил в Ставку пять раз и пытался вразумить государя, но как только разговор заходил о политике, взгляд императора делался ледяным. В конце концов Николай сказал: «Я не верю никому, кроме своей жены». Сандро обратился за помощью к братьям – Бимбо и Сергею. Последний, настроенный куда более пессимистично, сказал, что давно оставил все попытки переубедить Николая[309].

11 ноября брат императора великий князь Михаил написал ему письмо, надеясь «раскрыть глаза царю» на «образ мыслей, внушающий самые серьезные опасения не только за тебя [Николая] и за судьбу нашей семьи, но даже за целостность государственного строя». Он продолжил: «Я пришел к убеждению, что мы стоим на вулкане и что малейшая искра, малейший ошибочный шаг мог бы вызвать катастрофу для тебя, для нас всех и для России». Хотя великий князь не стремился никого критиковать, он все же поделился советом: «Но мне кажется, что, решив удалить наиболее ненавистных лиц и заменив их людьми чистыми, к которым нет у общества (а теперь это вся Россия) явного недоверия, ты найдешь верный выход из того положения, в котором мы находимся, и в таком решении ты, конечно, получишь опору как в Государственном Совете, так и в Думе…»[310] Ответа великий князь не получил. Николай не собирался прислушиваться к брату, который, по его мнению, находился под влиянием жены-интриганки Натальи Брасовой.

Однако под давлением со всех сторон император все же согласился отправить Штюрмера в отставку. Это устраивало и Александру. Она писала мужу: «И так как он играет роль красного флага в этом доме умалишенных, то лучше было бы ему на время исчезнуть»[311]. В тот момент Николай предпринял редкую попытку освободиться от влияния властной жены. Ему претило, что Александра и Распутин собираются прислать ему список кандидатов на место Штюрмера, поэтому он обратился к супруге: «Только, прошу тебя, не вмешивай Нашего Друга. Ответственность несу я, и поэтому я желаю быть свободным в своем выборе»[312]. 9 ноября Николай уволил Штюрмера и, несмотря на возражения жены, назначил на его пост Александра Трепова. Позже распространился слух, будто в разговоре с женой великого князя Кирилла Владимировича Александра сказала: «Государь слабоволен. На него все влияют. Я теперь возьму правление в свои руки»[313].

Прогрессивный блок воспринял опалу Штюрмера как победу. Тактика Милюкова сработала. Не выдвигая конституционных требований, как предлагали прогрессисты и радикальные кадеты, ему удалось восстановить престиж коалиции, которая снова стала центром оппозиции. После выступления 1 ноября Милюков был на пике популярности. Кадет Моисей Аджемов заявил: «Убежден, что к новому 1917 г. будут торжественные похороны самодержавия». Но были и те, кто высказывал опасения. Октябрист полковник Борис Энгельгардт предупредил Милюкова, что его речь подлила масла в огонь, толкая народ к революции[314].

Трепов, до назначения на пост премьера занимавший должность министра путей сообщения, был консервативным, но честным бюрократом и не имел никакого отношения к клике Распутина. В отличие от своих предшественников, он понимал важность сотрудничества с Думой и хотел сформировать там правое большинство, готовое помогать правительству. Он задумал переманить консервативных членов Прогрессивного блока в новую группировку, чтобы ослабить либеральную оппозицию. Ради своих целей Трепов был готов пожертвовать Протопоповым, которого к тому моменту либералы уже люто ненавидели. Новый премьер получил у царя разрешение отправить непопулярного министра в отставку. Трепов даже попытался подкупить Распутина, чтобы тот покинул столицу, но безуспешно[315].

Либералы осыпали Протопопова презрительными колкостями, а вот Трепова и его правительство старались не критиковать. Атаку, наделавшую больше всего шума, предприняла сторона, от которой этого никто не ожидал. 19 ноября ультраправый депутат Владимир Пуришкевич, основатель «Союза русского народа» и убежденный монархист, выступил перед изумленно внимающей Думой с пламенной речью. В ней он обрушился с критикой на «темные силы» под предводительством «Гришки Распутина», которые пробрались в императорский двор и правительство с целью помочь врагу, а постоянные назначения и отставки министров окрестил «министерской чехардой». Либералы встретили его выступление с энтузиазмом. Милюков сказал, что, пусть Пуришкевич и открыл глаза с опозданием, все же хорошо, что это произошло[316].

Позиция Пуришкевича отражала мнение консервативных слоев населения, твердо веривших в монархию, но обеспокоенных влиянием Распутина и интригами Александры. 26 ноября Государственный совет – обычно консервативная верхняя палата, снискавшая славу гробовщика, хоронившего законодательные инициативы Думы, – принял формулу центристов, в которой указывалось на необходимость устранить влияние «скрытых и безответственных сил» на государственные дела. Организация «Объединенное дворянство», проводившая съезд уполномоченных дворянских сообществ с 27 ноября по 1 декабря 1916 г., также приняла резолюцию, осуждающую «темные силы» и призывающую к созданию правительства, способного к совместной работе с законодательными учреждениями